Страстный обличитель Юлиана – святой Григорий Назианзин – высмеивал императора за то, что тот, стремясь «из честолюбия» выступать в излюбленной им роли судьи, кричал и неистовствовал, как если бы несправедливости, вызывающие его негодование, касались его собственной персоны: «Ибо этот неутомимый муж (Юлиан – В. А.) хотел сам производить суд, все присваивая себе из честолюбия <…> производя суд, шумом и криками наполнял весь дворец, как будто сам терпел насилие и ущерб, а не других защищал от этого». В то же время Аммиан Марцеллин оценивает именно это страстное стремление Юлиана вершить праведный суд чрезвычайно высоко: «Под видом отдыха отдавал он (Юлиан – В. А.) все свое внимание судебным делам, не менее трудным и требовавшим не меньше внимания, чем дела военные. При этом он проявил самое ревностное старание разобраться в них, чтобы воздать каждому должное и справедливыми приговорами наложить на злодеев умеренные наказания, а невиновным обеспечить неприкосновенность их имущества. И хотя при разбирательстве он иногда нарушал порядок, спрашивая не вовремя, какую веру исповедовал каждый из тяжущихся, среди его приговоров нет ни одного несправедливого, и нельзя было упрекнуть его в том, что он хоть раз отступил от стези справедливости из-за религии или чего-либо иного. Желательным и справедливым приговором является такой, в котором после всестороннего изучения дела определяется, что одно справедливо, а другое несправедливо; уклоняться от этого принципа Юлиан остерегался, как опасается кормчий перед скрытыми прибрежными утесами. Он мог этого достигнуть потому, что, зная за собой склонность увлекаться, он позволял префектам и своим приближенным смело удерживать его порывы, направлять их к должному и обуздывать их своевременным советом. Он открыто выражал сожаление о своих ошибках и с радостью принимал их исправление. А когда защитники на тяжбах прославляли громкими аплодисментами его превосходное понимание права, он <…> сказал с глубоким чувством: „Я всегда радовался и гордился, когда меня хвалили те люди, которые могли бы меня порицать, если бы я погрешил словом или делом“. Из многих примеров его милосердия в судебных делах достаточно будет привести один, очень характерный и не лишенный интереса. Одна женщина, явившись в суд, увидела, что ее противник, который был из числа отставных придворных, носил, против ее ожидания, пояс (по-латыни «цингул» или «кингул», cingulum — символ состояния на действительной службе, носить который отставной придворный права не имел – В. А.). По поводу этой дерзости она подняла громкий крик. Император сказал на это: „Излагай свою жалобу, женщина, если ты считаешь себя в чем-либо обиженной; а этот человек так подпоясан, чтобы легче было ступать по грязи; это не может повредить твоему делу («Римская история»).
И далее: «В его (Юлиана – В. А.) правление вернулась на землю та самая богиня справедливости (Астрея – В. А.), о которой Арат (древнегреческий поэт – В. А.) говорил, что, оскорбленная человеческой неправдой, она поднялась на небо.» («Римская история»). И хотя «к сожалению, он (Юлиан – В. А.) кое в чем руководствовался не законом, а своим произволом и кое-какими погрешностями омрачил широкий и светлый ореол своей славы (един Бог без греха, сказал бы «галилеянин» – В. А.) <…> он улучшил редакцию некоторых законов и, устранив двусмысленности, придал им полную ясность в том, что они повелевают и что запрещают.» («Деяния»).
Неутомимо претворяя в жизнь реформы в области системы правосудия и государственного управления, Юлиан не пренебрегал и нуждами имперского оборонного ведомства, также нуждавшегося в коренных реформах. Аммиан описывает в свойственной ему морализаторской и несколько драматической манере падение воинской дисциплины, которую Юлиану пришлось восстанавливать еще в галльской армии в свою бытность цезарем:
