Воин-монах на престоле полностью

Впрочем, были из этого правила и исключения, не позволявшие августу-любомудру стричь всех современных ему киников совсем уж безоглядно под одну гребенку. Так, еще при жизни своего пестуна – ученого гота Мардония – Юлиан познакомился с одним из «поздних» киников – Ификлом. Ификл, законный отпрыск весьма почтенного и состоятельного семейства, к великому горю и отчаянию своих родителей и сородичей, предпочел обеспеченному и беззаботному существованию в лоне семьи жизнь городского побирушки-нищего, разгуливавшего, по воспоминаниям Юлиана, в самый разгар зимних холодов с нечесаными волосами, с оголенной грудью (то есть без нательной рубахи – хитона или туники), в грубом плаще, с нищенской сумой и посохом – «дубинкой Геракла» – в руке. Именно этот киник Ификл – «человек испытанной твердости убеждений» (Аммиан) – впоследствии, при августе-христианине Валентиниане, проявив недюжинное мужество, в иносказательной форме пожаловался императору на вымогательства, творимые префектом Пробом, вынуждавшим самых уважаемых жителей своего административного округа лезть в петлю, закалываться кинжалами, переселяться из Эпира – нынешней Албании – за море, в другую часть державы «доблестных потомков Ромула», а то и вовсе бежать за пределы империи, к «варварам», чтобы избежать «скорпионов» (многохвостых бичей со свинцовыми шариками на концах хвостов) подручных безжалостного правителя. «На внимательные вопросы государя о том, действительно ли пославшие его (Ификла своим представителям к царскому двору – В. А.) хорошего мнения о префекте, тот (Ификл – В. А.) сказал, как и подобало философу, служителю истины: “Со стоном и принуждением”» («Деяния»). Из чего августом Валентинианом были сделаны надлежащие «оргвыводы» по отношению к префекту Пробу. Не случайно Юлиан отзывался об Ификле неизменно с уважением, хотя Ификл был предметом осуждения любимого наставника царевича – гота-эллиниста Мардония: «<…> вспоминаю я, как мой воспитатель (почтенный Мардоний – В. А.) сказал, увидев друга моего Ификла с его спутанными патлами, распахнутой грудью, одетого в страшную рвань среди суровой зимы: «Что за демон вверг его в такую беду, которая не просто вызывает жалость к нему, но больше даже – к несчастию родителей, заботливо питавших его, воспитавших и давших столь хорошее образование, сколь могли! До какой же жизни он дошел – все отвергает, ничем не лучше нищего!» Тогда я ему ответил какой-то шуткой, не помню уже какой. Но я понимаю, что многие придерживаются того же мнения о демоне киников. Это не страшно, но разве ты не видишь, что их убеждает в этом (в правильности избранного киниками «нетрадиционного», направленного, по завету Диогена, на «переоценку ценностей», образа жизни – В. А.) любовь к богатству, отвращение к скудости, прислуживание желудку, все совершенные ради тела труды, разжирение оков души, привычка к роскошным трапезам, к тому, чтобы никогда не спать одному по ночам (в отличие от принесшего обет целомудрия воина-монаха светлого Митры – В. А.), и всему тому, что все (кроме киников – ВА.) делают в темноте и скрывают?! Разве это не хуже Тартара[169]?! Разве не лучше быть поглощенным Харибдою[170] или Коцитом[171], погрузиться на десять тысяч саженей в землю, чем опуститься до такой жизни: рабствовать срамному уду и желудку, но даже и им – не в простоте и открытости, как дикие звери (многие киники прилюдно громко испускали кишечные газы, справляли большую и малую нужду, блевали, мастурбировали и даже совокуплялись открыто, на глазах у всех – В. А.), но стыдясь и скрываясь во тьме! Сколь же лучше отказаться от всего этого! Если же нелегко это, то не следует бесчестить установления Диогена и Кратета (самых известных в древности столпов кинической, «собачьей» философии – В.А.)».

После воцарения севаста Юлиана при его константинопольском дворе стали в большом числе появляться странствующие «языческие апостолы собачьей веры» – Асклепиад, Серениан, затем Хютрон, или Хитрон, то есть человек из Хитр (города на острове Кипр), и еще один высокий светлорусый «мальчишечка» (как его именует Юлиан), Ираклий (Гераклий), а вместе с ним – и многие другие («вдвое больше»). Если верить «Житию Исидора» Дамаския, или Дамасция, киник по имени Саллюстий (тезка старшего друга и соратника Юлиана), пытавшийся, подобно индийскому йогу, доказать, что ему нипочем пламя костра, еще в середине V века осмелился вращаться в кругах язычников-заговорщиков, в которых смог подружиться с брахманами; их пища и питье, состоявшие только из риса, фиников и воды, были еще более скудными, чем его собственные, что служило для Саллюстия поводом к восхищению неприхотливостью этих индийских гимнософистов («нагих мудрецов»).