Как и во времена, в которые «Вольтер древности» Лукиан Самосатский писал о театрализованнном самоубийстве успевшего побывать кем угодно, в том числе и христианином, «нового» киника-проходимца Перегрина Протея, бросившегося в разожженный им для самого себя костер в Олимпии (которому Лукиан – в назидание современным ему «выродившимся» киникам – противопоставил образ древнего, истинного, по его убеждению, киника Демонакта, достойного и остроумного друга философа-стоика Эпиктета, служившего образцом для мудрого августа Марка Аврелия), во многих городах богоспасаемой державы «энеадов» два столетия спустя, в IV веке, можно было видеть еще более деградировавших (по мнению своих противников) многочисленных философов-киников, в крайне эпатажной и высокомерной форме демонстрировавших свое откровенное и неприкрытое презрение к традициям и образу жизни «порядочных» людей, почитающих и соблюдающих законы и обычаи своих славных предков. Особенно охотно проповедники кинической (то есть, по-гречески, буквально «песьей», или же «собачьей») философии состязались и прямо-таки изощрялись в свободной и не сдержанной ничем манере выражать свои нетрадиционные идеи. Эти бесприютные «языческие аскеты» без определенного места жительства, пользовавшиеся огромной популярностью у простого народа, любили дразнить (или, как сказали бы сегодня, «троллить») высокородных господ. Путем бесстыдного шутовства они в итоге добились, в общем, достаточно терпимого отношения к себе со стороны властей предержащих и даже привилегированного положения (подобного во многом положению пользовавшихся «свободой слова» шутов при монарших дворах). Что демонстрируется хотя бы известным историческим анекдотом о кинике Диогене и Александре Великом.
Когда царь Македонии, гегемон Эллады и без пути минут покоритель всей Персии с Египтом впридачу, явившись к Диогену, о котором был наслышан, предложил нищему философу (и не подумавшему встать при его появлении) выполнить любое желание киника, тот попросил его лишь об одном – отойти в сторону, ибо Александр заслонял ему солнце. Когда же спутники царя принялись высмеивать нищего мудреца, царь одернул и образумил их словами: «Если бы я не был Александром, то хотел бы быть Диогеном!».
Анекдотец, что и говорить, красивый и запоминающийся… Однако времена «жившего в бочке» Диогена и «просвещенного монарха» Александра давно канули в Лету. Действительность была гораздо непригляднее славного прошлого. О былых бескорыстии и независимости киников, готовых «истину царям с улыбкой говорить», приходилось, увы, лишь мечтать. Юлиан видел в присвоении современными ему нищенствующими «философами» внешних знаков кинизма – грубого плащ, посоха и котомки, длинных волос и бород – те же лицемерие и алчность, что были свойственны некоторым из монахов-христиан его времени. На сходные черты между христианами и киниками указывал уже Элий Аристид[168], и, хотя в глазах Юлиана современные ему «галилеяне» и киники казались равно нечестивыми, он имел дополнительный повод сердиться на киников, ибо те навлекали дурную славу на философию вообще. Подобно «галилеянам», они, по мнению просвещенного василевса, были мало образованы или совсем необразованны, непочтительны к богам, поклонение которым Юлиан пытался возобновить, подобострастно льстили в свое время августу Констанцию – христианину (и соответственно, по логике Юлиана – безбожнику), выслуживаясь перед ним, и столь далеко отстояли от идеала Диогенова аскетизма, что представляли собой паразитов на теле общества.
