По примеру одного из своих предшественников, отрицателя существования богов Эномая, Ойномая, или Ойномена Гадарского, эти продолжатели традиций древней кинической школы на все лады высмеивали самые священные таинства язычников-«родноверов» и их мифы об «отеческих» богах, бесстрашно объявляя «родноверческих» жрецов бессовестными и бесстыдными обманщиками, оптом и в розницу торгующими «опиумом для народа». Многие киники проповедовали презрение к миру и всему, что в мире (как и практиковавшие уход от мира, лежащего во зле, отшельники-анахореты христианской Фиваиды), и боролись с многобожием и многобожниками тем духовным оружием, которое охотно перенимали у киников протагонисты новой, христианской веры. Вот уж, воистину, «бывают странные сближенья»… В силу данного обстоятельства между этими странствующими проповедниками «песьей» философии и христианами сложились превосходные отношения. Еще во времена Лукиана те и другие запросто переходили из одного «религиозноидеологического» лагеря в другой. Двумя столетиями позже александрийский киник по имени Максим – тезка эфесского теурга – одновременно соблюдал на практике как правила своей «собачьей» секты, так и евангельские заповеди «галилеян». Сам святитель Афанасий Александрийский не считал предосудительным состоять с этим киником Максимом в постоянной дружеской переписке, да и святой Григорий Богослов нисколько не скрывал своих симпатий к философам-киникам. Мало того! Епископ богоспасаемого града Назианза относился к Максиму, несмотря на нищенский посох, философский плащ и нечесаные волосы киника, как к близкому другу и единоверцу. Григорий, неоднократно принимавший Максима с распростертыми объятиями в своем доме, разделяя с ним по-братски трапезу, почтил его во время христианского богослужения в присутствии всей церковной общины великолепным панегириком. Хотя почтенный христианский иерарх ошибся в кинике, которому так безоглядно доверял, это обстоятельство в данной связи не представляется слишком существенным. Важно лишь подчеркнуть, что святой Григорий Богослов мог настолько сблизиться и дружить с представителем бунтарской философии «ниспровержения основ», не вызывая осуждения в среде своих единоверцев-христиан.
На словах последователи «жившего в бочке» Диогена хвастались своим подчеркнутым презрением к отточенной риторике и одобрению своей проповеди и своего поведения образованными кругами общества, в котором жили и проповедовали «питомцы Киносарга»[172]. На деле же они отнюдь не ограничивались демонстрацией на улицах и площадях позднеантичных городов своего весьма своеобразного, эпатажного и порой просто скандального образа жизни, представлявшего собой не что иное, как «пощечину общественному вкусу». Нередко киники в поисках подходящей и благодарной аудитории выступали даже в общественных лекционных залах – экклесиях – перед широким кругом достаточно образованных и взыскательных слушателей. В начале 362 года август Юлиан был приглашен послушать выступление киника Ираклия в одном из лекционных залов стольного города Константинополя. Этот Ираклий (знакомый Юлиану еще с прежних времен) вовсе не был приверженцем «галилейской» веры (или, если быть точнее, с точки зрения августа-эллиниста – «галилейского безбожия»). Хотя Ираклий в свое время был замечен при дворе августа-христианина Констанция II в Медиолане, прибыть же к цезарю Юлиану в Галлию не пожелал, он впоследствии, после гибели севаста Юлиана на поле брани, в дни мятежа двоюродного брата павшего Отступника – Прокопия, отважно и открыто присоединился к стану этого языческого узурпатора, поддержанного германцами-готами и утверждавшего, что по завещанию императора Юлиана является душеприказчиком и преемником василевса-философа (если верить Евнапию). В любом случае, киник Ираклий не был враждебно настроен по отношению к севасту-апостату.
