Воин-монах на престоле полностью

Юлиан последовал приглашению на лекцию, явившись послушать Ираклия в сопровождении нескольких друзей, среди которых были Саллюстий, магистр оффиций Анатолий и Меморий – будущий наместник Киликии. Однако с самого начала доклада император пожалел о том, что последовал приглашению. Киник вознамерился прочитать ему доклад об искусстве править государством, придав своим советам форму аллегории, в которой имел неосторожность изобразить «отеческих» богов неподобающим и нечестивым, с точки зрения севаста Юлиана, образом. «<…> когда, будучи приглашен, я слушал публичное выступление некоего киника, чья брань была невнятна и неблагородна, и притом он еще и напевал (уважаемый читатель, надеюсь, еще не забыл о том, что современные Юлиану ораторы-«мелоды» не говорили, а пели) подобно няньке, мифы, сложенные им неразумно». Богобоязненный, благочестивый август-«родновер» был возмущен до глубины души. В его глазах оратор-богохульник уподобился шелудивому псу, лающему на богов. Юлиану захотелось подняться с места и распустить все собрание, но затем август, решив не поддаваться этому минутному порыву, передумал и остался дослушать выступающего, или, точнее – лающего перед ним пса-нечестивца до конца, подобно театральным зрителям, вынужденным выслушивать во время постановки, как жалкий лицедей-актеришка, в соответствии с замыслом поэта-комедиографа, самым непристойным образом поносит и высмеивает Геракла или Диониса. Если бы возмущенный август ушел, не дослушав столь неловко взявшегося обучать его искусству управления Ираклия, он бы мог создать у самого оратора и слушателей впечатление, что сделал это из недостойного истинного философа суеверного страха перед глупыми кощунствами: «<…> я снес все до конца не из-за говорившего, но ради собравшихся, лучше же сказать резче: ради себя, чтобы не казаться предпринимающим что-либо скорее из суеверия, нежели из благочестивых и разумных соображений, чтобы не казалось, что вспорхнул я, как дикий голубь, от его убогих слов». Поэтому Юлиан, скрепя сердце, высидел (как говорят студенты) до конца лекции, утешая себя словами из своей любимой «Одиссеи»:

Однако в одну из последующих ночей август-любомудр, сам то и дело подававший своей неухоженной, за недостатком времени, внешностью повод сравнивать себя с киником или вообще нищенствующим философом (ибо киники, как уже говорилось выше, к описываемому времени успели «заразить» своей неухоженностью и небрежностью в стрижке и одежде представителей многих других философских течений и школ), сочинил развернутый ответ Ираклию, распорядившись публично зачитать его в собраниях, на улицах и площадях своей столицы и других спасаемых бессмертными богами городов своей державы. В этом своем развернутом ответе, вошедшем в историю как «послание к Ираклию кинику», севаст подверг вздумавшего поучать его, отпрыска, избранника и земного наместника светлого и трисветлого бога Солнца, киника-краснобая основательной «словесной порке» за «нечестие»: «Неужели ты думаешь, что это великое дело – носить палку, отпустить волосы, обходить города и военные лагеря, понося лучших и утешая худших? <…> Что ты приобрел, скитаясь повсюду и изнуряя мулов? Да, я слышал, что ты до того измучил погонщиков, что они уже трепещут от киников больше, чем от солдат. Слышал я, некоторые из ваших бивали их своими дубинами («философскими посохами» – В. А.) более жестоко, чем солдаты мечами. Так что, за дело они вас боятся. Давно уже дал я вам это имя, а ныне пришло время его записать. «Отшельники» [апотактиты], как называют некоторых [из своих] нечестивые галилеяне.»