Воин-монах на престоле полностью

В таком же горько-едко-язвительно-сатирическом тоне Юлиан продолжает свое послание Ираклию и, в его лице, всем современным ему киникам. Он упрекает «новых» киников в том, что они ведут себя даже гнуснее и непристойнее нищенствующих монахов-«галилеян». Ведь если киники, отрекшись от мира и от всего, что в мире, не собирают милостыню, как их коллеги – христианские аскеты, то лишь потому, что языческое население не так легко обвести вокруг пальца, как «галилейское», и потому, что у таких ленивцев и бездельников, как «новые» киники, нет ни малейших поводов и оснований выпрашивать у своих сограждан подаяние: «Таковы и ваши дела, за исключением того разве, что вы не получаете от бога во сне повелений (как утверждают о себе живущие подаянием «галилеяне» – В. А.), но это не ваша заслуга, хотя дело у вас обстоит именно так, потому что вы мудрее того («галилейского» – В. А.) дурачья. Разница, возможно, также и в том, что вы не выставляете благовидных предлогов, собирая пошлину, как это делают они, – пошлину, которую они, не знаю почему, называют милостыней. Во всем же остальном вы весьма близки. Так же как они, вы оставили свое отечество и, как они, повсюду бродяжничаете, производя даже большие, чем они, волнения в солдатских лагерях; вы еще более дерзки. Их мы, по крайней мере, зовем, а вас – изгоняем.»

Чем же все-таки объясняется эта вспышка гнева? Юлиан явно бросает эллинам упрек в том, что они перенимают от своих противников-«галилеян» отнюдь не добродетели и достоинства последних. Сам он – аскет, так почему же он не пользуется случаем противопоставить аскетизму учеников Иисуса аскетизм учеников Диогена? Охваченный упадком мир поздней Античности повсеместно вызывал к себе враждебность и, соответственно, пробуждал к жизни антиобщественные, антисоциальные явленья и тенденции, разжигая бунтарский, революционный дух, дух радикальной «революции снизу», который Юлиан стремился подавить с помощью начатой им консервативной «революции сверху». Спрашивается: разве не подходило скептически-уравнительное киническое учение на роль вполне безопасного для Римской «мировой» державы в целом «аварийного клапана» для выпуска «пара» социального недовольства? Современные Юлиану неоплатоники – от оккультистов-теургов до вхожего в придворное общество Фемистия – переняли у киников едкий, язвительный тон их речей и аскетические формы их образа жизни и поведения. Разве сам Юлиан не видел в руках своего наставника Максима Эфесского нищенскую котомку и посох – «дубинку Геракла»? Если август-философ, несмотря на все это, все же счел необходимым и возможным пойти на резкий разрыв с (ново)кинической сектой, которую мог бы использовать в политически-манипулятивных целях, значит, у него были для этого разрыва достаточно серьезные и веские основания, и дело тут было не только и даже совсем не в чертах внешнего сходства нищенствующих киников с нищенствующими «галилеянами».

Может показаться неожиданным, что Юлиан, которого принято изображать непримиримым врагом Иисуса Христа, отпетым христоненавистником, все действия которого принято объяснять его закоренелой ненавистью к христианской вере и церкви, несмотря на все это, подобно своим недругам-галилеянам», ненавидел вполне определенный тип свободомыслия и приверженцев этого типа свободомыслия. Поэтому имеет смысл подробней рассмотреть глубинные причины его конфликта с киниками-вольнодумцами. Из результатов этого более подробного рассмотрения, как минимум, следует, что отступничество, апостасия Юлиана была результатом его совершенно искреннего обращения из христианской в иную, новую веру. Речи августа, направленные против «новых» киников, помогают понять его понимание сути веры в богов, которую Юлиан стремился возродить в качестве государственной, и которую, по его мнению, дискредитировали «псы»-киники своим «нечестивым лаем».