К началу 1921 года стало окончательно понятно, что дальше игнорировать турецкое национальное движение и надеяться только на его подавление силой было невозможно. 20 января Румбольд писал Керзону, что необходимо перестать воспринимать кемалистов только как «банду головорезов», что они уже создали свое правительство и вполне эффективно управляют страной, насколько это вообще было возможно в тех условиях. Румбольд фактически призывал признать кемалистов, по крайней мере де-факто[780]. В середине февраля британский Генштаб в очередном длинном меморандуме выступил за радикальный пересмотр большинства статей Севрского договора, в первую очередь «греческих»[781]. После сражения при Иненю и в Лондоне, наконец, убедились в неизбежности пересмотра Севрского договора. Но для Керзона и Ллойд Джорджа значительные уступки кемалистам означали бы полный провал их прежней политики, поэтому, соглашаясь на переговоры с турками под давлением общественного мнения и обстоятельств, они не предполагали, что на этих переговорах возможно добиться успеха.
Во Франции туркофильские и антибританские настроения постепенно усиливались. Если раньше писатель Пьер Лоти, развернувший кампанию в поддержку Турции, был почти одинок, то с 1921 года число протурецких брошюр, книг и иных публикаций резко возросло[782]. Таким настроениям как нельзя лучше соответствовала и новая смена кабинетов во Франции. В середине января 1921 года французский кабинет возглавил Аристид Бриан. Выступая 20 января в палате депутатов с изложением своей внешнеполитической доктрины, он уделил основное внимание Германскому вопросу, призывая депутатов сохранять чувство реальности в вопросе о репарациях. По Восточному вопросу, не желая заранее связывать себя конкретными заявлениями, Бриан ограничился коротким замечанием, что необходимо, «чтобы был достигнут мир с Турцией и чтобы, учитывая новые обстоятельства, произошли переговоры с нашими союзниками с целью решения Восточного вопроса»[783]. Такая формулировка содержит явный намек на ревизию Севра. Не жалея гневных слов по адресу Берлина, Бриан, однако, понимал, что интересы Франции лежат не только на Рейне. Война за Киликию, продолжавшаяся уже почти год и стоившая Франции многих миллионов франков и нескольких тысяч солдат, была совершенно бесперспективна. Франция, как и Греция, была вынуждена «таскать каштаны из огня» для англичан. Было очевидно, что даже если ценой новых жертв Франция сможет закрепиться в Киликии, спокойная экономическая деятельность там будет невозможна. Наилучшим вариантом представлялся уход из Киликии в обмен на экономические преимущества.
Первым внешнеполитическим испытанием нового кабинета стала межсоюзническая конференция по репарациям, состоявшаяся 24–30 января в Париже. Главным вопросом на ней было определение точной суммы репараций. Бриану удалось добиться определенного успеха: сумма, которую предполагалось взыскать с Германии, составляла 226 млрд золотых марок[784]. Но нужно еще было заставить немцев согласиться с этим решением. Тогда же было решено созвать в Лондоне международную конференцию по Восточному вопросу с участием турок.
Когда необходимость пересмотра Севрского договора стала очевидной для обеих ведущих держав Антанты, неизбежно встал вопрос о форме и мере возможных уступок по отношению к Турции. Первые консультации между союзниками по этому поводу выявили, что англичане готовы пересмотреть лишь статьи о Курдистане и Армении, уже утратившие всякий практический смысл, но не о территориальных приобретениях Греции (Смирна и Восточная Фракия). Пока греческая армия сохраняла боеспособность, «Греции ничего нельзя будет навязать». Французское предложение о проведении в спорных районах плебисцитов осталось без определенного ответа. Поскольку англичане были хорошо осведомлены о требованиях турок, подобная позиция заранее делала успех конференции весьма сомнительным[785].
