Вскоре после окончания Лондонской конференции греческие войска начали новое наступление в Малой Азии. В связи с этим Керзон писал послу в Афинах Гренвиллю, что, пока не будет достигнуто соглашение о модификации Севра, «союзники не берут на себя какой-либо ответственности по удержанию любой из воюющих сторон от действий, которые они сочтут необходимыми для безопасности своих армий»[837]. Такая туманная формулировка давала понять, что при внешнем нейтралитете Великобритания не будет возражать против греческого наступления. Но 26 марта у селения Иненю турецкие войска во второй раз одержали победу над греками и заставили их отступить на исходные позиции. После этого военные действия в Малой Азии на некоторое время приняли позиционный характер, и все союзные державы предпочли занять выжидательную позицию. Соответствующее соглашение было в начале апреля достигнуто английским и французским верховными комиссарами в Константинополе[838].
В этот момент впервые создалась парадоксальная ситуация, когда страны, называвшие друг друга союзниками, морально и материально поддерживали двух врагов, готовых к кровавой схватке друг с другом. Все это делалось под вывеской общего нейтралитета. Франция и Италия постоянно получали сведения, что английские офицеры находятся при греческой армии[839], а английский МИД регулярно эти сведения опровергал. В свою очередь, англичане неоднократно пытались получить тексты соглашений, заключенных в Лондоне Италией и Францией с Бекир Сами-беем. Из Рима и Парижа отвечали, что не могут этого сделать до передачи этих соглашений на ратификацию в парламенты[840]. После этого Форин Оффис стал протестовать против заключения секретных соглашений с общим врагом Антанты (Керзон направил соответствующие указания своим послам в этих странах)[841]. Бриан ответил британскому послу Гардингу, что он еще до начала конференции в Лондоне не делал секрета из своего намерения заключить соглашение с кемалистами, чтобы прекратить «маленькую разрушительную войну, которая происходила на границах сирийского мандата»[842]. Аналогичные объяснения Керзон выслушал в Лондоне от Сент-Олера и счел их «смесью прямоты и изобретательности»[843]. В итоге в Лондоне смогли ознакомиться с текстами этих соглашений только из газет. В то же время Гренвилль постоянно сообщал Керзону, что французы и итальянцы регулярно поставляли оружие туркам[844]. В Рим и Париж направлялись соответствующие протесты[845], а обратно возвращались недоуменные опровержения. С другой стороны, французы получали сведения о присутствии английских и итальянских офицеров в греческой армии[846]. Дальнейшее развитие англо-французских отношений на Востоке теперь во многом зависело от военного счастья греков и турок, которые в это время готовились к генеральным сражениям.
Поскольку исход предстоящей схватки не был ясен, союзники решили запретить военные поставки обеим сторонам, использование Константинополя как военной или военно-морской базы для одной из сторон, а также мобилизацию в Константинополе для любой из воюющих сторон[847]. Проход военных кораблей через Проливы был, однако, разрешен. Это обстоятельство было выгодно только грекам, так как кемалисты флота не имели. В этой обстановке между англичанами и французами продолжался старый спор по поводу соподчинения союзных генералов в Константинополе. Хотя генерала Мильна сменил генерал Гарингтон, а Франше д’Эспре — генерал Шарпи, французы отказывались передавать свои части под английское командование[848]. Теперь этот спор был не только вопросом престижа. Французы опасались, чтобы им не пришлось выполнять приказы английских генералов, если Великобритания захочет открыто поддержать Грецию.
Дипломатическое мастерство Бриана, казалось, начинало приносить свои плоды. Лондонское соглашение с кемалистами обеспечивало Франции не только достойный выход из киликийской авантюры, но и давало ряд существенных экономических и политических выгод. В то же время успех был достигнут и в репарационном вопросе в ходе межсоюзнических консультаций, продолжавшихся на нескольких конференциях в первой половине 1921 года. В начале мая немцы согласились на общую сумму репараций в 132 миллиарда золотых марок (вместо 226 миллиардов, согласованных союзниками в январе в Париже). Согласие было дано после предъявления немцам ультиматума союзников с угрозой оккупации Рура[849]. Предложение об оккупации Рура было выдвинуто Брианом[850], и с этого момента потенциальная возможность такой акции в качестве санкции против Германии прочно утвердилась во французском общественном мнении. В то же время Бриан продолжал сколачивать «санитарный кордон» (Малую Антанту) на востоке Европы[851].
