Не менее принципиальными турки оказались и при обсуждении вопроса о положении национальных меньшинств. Они рассматривали любые попытки установления международного контроля в этой области как покушение на национальный суверенитет. Идея Чайльда, поддержанная Керзоном, о создании в Турции «национального очага» для армян была с порога отвергнута турецкой делегацией[1076]. Турки соглашались только на те. условия, которые уже были зафиксированы в договорах с рядом стран Центральной и Восточной Европы. Баррер снова попытался угодить всем, заявив 12 декабря, что «Франции всегда удавалось сочетать усилия, прилагавшиеся ею в течение веков в целях улучшения положения всех народов Востока, с дружественным отношением к оттоманскому правительству» и присоединился к предложениям Керзона[1077]. Вопрос о меньшинствах был для союзников скорее вопросом престижа, а не реальной политики. Союзникам пришлось пойти на уступки Исмету и согласиться с тем, что христиане в Турции не будут иметь больших прав, чем, например, венгры в Чехословакии. Особо сложную проблему представляли малоазиатские греки. Исмет настаивал на обязательном обмене населением между Турцией и Грецией по религиозному признаку. На это пришлось в конце концов согласиться и Венизелосу. Никакие гарантии мусульманским меньшинствам (в первую очередь курдам) вообще не обсуждались.
Как видим, во всех перечисленных выше моментах Англия и Франция демонстрировали редкое единство точек зрения. Однако Баррер всегда старался не испортить отношения с турками, преподнося предложения Антанты как максимально выгодные для самой Турции (открытые Проливы — для защиты от иностранной гегемонии на Черном море, фактическое сохранение капитуляций — для привлечения иностранного капитала и пр.). Барреру необходима была и поддержка англичан, и доброжелательное отношение со стороны турок, когда дело дойдет до экономических и финансовых вопросов. Керзона раздражало такое подчеркнуто обходительное отношение к туркам (и лично к Исмету) со стороны Баррера и Гаррони. Гарольд Никольсон цитирует запись в дневнике «члена команды» Керзона на Лозаннской конференции (вероятнее всего — в своем собственном) от 22 декабря: «Сегодня Керзон в странном, почти истерическом расположении духа. Вчера у него был разговор с Исметом, Баррером и Гаррони. Двое последних льстят Исмету, называя его "Превосходительством" в каждой фразе, выкрикивая[1078] "ami et cher collegue". У Керзона это вызывает досаду и отвращение»[1079].
Соответствующую комиссию на конференции возглавлял сам Баррер. Ей предстояло рассмотреть несколько групп вопросов об Оттоманском государственном долге, военных издержках, репарациях, транспорте, таможне и торговом режиме. Было создано несколько подкомиссий. Главнейшая из них занималась финансовыми вопросами под председательством второго французского представителя Бомпара.
Вопрос о «купонах» имел для такого государства-рантье, как Франция, первостепенное значение. Главнейшей причиной резко отрицательного отношения Франции к Советской России был отказ последней возвращать дореволюционные долги. После России именно Турция была крупнейшим должником Франции, и поэтому, потеряв свои деньги в одном месте, французские рантье не могли себе позволить того же и в другом. Неудивительно, что и дипломат, которого французское правительство направило представлять свои интересы в Лозанне (Баррер), был тесно связан с банковским капиталом. На него как на компетентного специалиста и в дипломатии, и в финансах французские банкиры возлагали свои надежды. Они рассчитывали, что три года заигрывания и уступок будут наконец вознаграждены примирительным отношением турок к проблеме долгов.
Турецкий государственный долг состоял к моменту конференции из трех частей: довоенного долга, долга военного времени (обязательства по отношению к Германии и Австро-Венгрии, отказавшихся от своих прав в пользу стран Антанты), а также послевоенного долга (издержки на содержание оккупационных войск, а также неоплаченные проценты по довоенным долгам).
