Бомпару оставалось только согласиться с планом Керзона и доложить об этом в Париж. 30 января, за день до вручения туркам проекта договора, Пуанкаре заявил информационному агентству Havas, что французское правительство рассматривает предложенный проект не как окончательный документ, а как базу для дальнейших переговоров[1104]. В британском Форин Оффисе еще 29 января были получены сведения от Гендерсона, что Пуанкаре направил Мустафе Кемалю личную телеграмму аналогичного содержания[1105]. Такой шаг Пуанкаре представлял собой открытый разрыв с политикой Англии на Востоке. Теперь дипломатический конфликт между союзниками в Европе из-за проблем репараций и Рура дополнялся несогласием и в Азии. И хотя Пуанкаре после телефонного разговора с Бомпаром заявил, что прежнее сообщение было неправомочно, оно уже произвело свой эффект. Весь мир, в том числе и турки, понял, что «единый фронт» союзников на самом деле фикция.
В тот же день (30 января) Le Temps разразилась большой передовой статьей, озаглавленный «Против войны на Востоке». В ней, в частности, говорилось: «Франция сошлась в жестокой схватке с Германией. Руководители Германии рассчитывают на всеобщий конфликт, в котором Россия выступит на их стороне. Подобное столь нелепое построение помогает вдохновлять саботаж в Руре и сопротивление в остальном Рейхе. А война на Востоке не сможет оставить Россию безучастной. Немцы это знают, как и все остальные. Увидев, что военные действия на Востоке возобновились, немецкая публика неизбежно подумает, что пожар будет разгораться и что тем или иным образом он вызовет ослабление Франции и вмешательство России. Кого волнует, что такие предположения химеричны? Немецкие реакционеры извлекут из них выгоду для своей пропаганды в соответствии с рецептами, которые им хорошо известны… Будут ли говорить, что Англия заинтересована в возобновлении войны на Востоке и что Франция для того, чтобы получить поддержку от англичан на Рейне, должна их вдохновлять сражаться возле Проливов? Мы не знаем, грешат ли эти рассуждения наивностью или макиавеллизмом, но мы уверены, что они противоречат истине»[1106]. Иными словами, французская газета хотела представить срыв конференции как результат англо-турецких разногласий из-за Мосула, тогда как Франция не могла возобновлять войну на Востоке, чтобы не ослаблять своих позиций в отношениях с Германией. Такая война лишь подстегнула бы Германию к дальнейшему сопротивлению и саботажу.
И Исмет, и Кемаль, читавшие французскую прессу, были, разумеется, осведомлены о подобных настроениях в обществе и во французских правящих кругах. Поэтому не приходится удивляться, что, когда 31 января союзные представители вручили Исмету проект мирного договора, он сначала попросил 8 дней на «частные переговоры», а затем отверг его как противоречивший Национальному обету. Статьи этого документа, касавшиеся режима Проливов, границ Турции и национальных меньшинств, представляли собой плод договоренности между союзниками и турками. Те статьи, которые касались финансовых вопросов и капитуляций, представляли собой лишь англо-французские требования, отклоненные турками. Статья о турецко-иракской границе предлагала передать вопрос на рассмотрение Лиги Наций. Нетрудно догадаться, что именно экономические, финансовые и капитуляционные положения договора вызвали наибольшее недовольство турок. Исмет заявил, что их осуществление поставило бы Турцию в положение «экономического рабства»[1107]. В самый день вручения договора туркам во время перерыва в заседании состоялось англо-франко-итальянское совещание, полное, по выражению Керзона, «яростных раздоров и даже взаимных обвинений». Бомпар и Гаррони вопреки прежней договоренности с Керзоном хотели дать Исмету возможность и дальше обсуждать спорные вопросы, меняя отдельные статьи договора. Керзон категорически отказался. Он не верил, что турки готовы возобновить войну, и писал в Лондон, что «враги, с которыми мне приходится бороться до победы, находятся не в Анкаре, а в Париже и в Риме»[1108].
