Итак, в начале 1920 года Франция оказалась втянутой в затяжную и дорогостоящую, по большей части партизанскую войну в Киликии, что не могло не отразиться на принятии решений в Париже. Правда, поначалу там еще недооценивали опасность. 1 февраля Мильеран, заверяя генерала Гуро в скором прибытии подкреплений, не склонен был принимать всерьез турецкую угрозу в Киликии, считая, что цель Кемаля ограничивается оказанием давления на Антанту ради смягчения условий будущего мира[518]. Но уже 9 февраля Дефранс, верховный комиссар Франции в Константинополе, четко обозначил перед своим правительством альтернативные варианты «турецкой» политики: или курс на раздел Анатолии между Францией, Италией и Грецией и тогда — беспощадная борьба с турками (une lutte sans merci) с опорой на христианские, особенно армянские батальоны; или «более рациональная» политика — «оставить турецкие земли туркам», сохранив, однако, за собой контроль над их администрацией и обеспечив экономические привилегии для французского капитала в определенных районах. Во втором случае также возможны были две линии поведения: отыскать среди кемалистов «умеренные» элементы, убедить их «восстановить авторитет» константинопольского правительства и уже от него требовать «поддержания порядка» в ожидании условий мира; или же сделать ставку на открытых противников национализма во главе с самим султаном и организовать в стране широкое антикемалистское движение. В любом случае условия мира должны быть достаточно жесткими, чтобы значительно ослабить турецкое государство ввиду того влияния, которое оно традиционно имело на другие мусульманские страны и народы[519]. Мильеран, однако, понимал, что Кемаль представляет собой гораздо большую угрозу, чем арабские националисты из Дамаска, для которых у генерала Гуро имелись «способы заставить уважать наши права». В отношении Кемаля он рекомендовал другую линию поведения: дать ему понять, что «французское правительство решило в целом поддержать сохранение за турками Константинополя и целостность Османской империи» за исключением арабских стран и Армении, которая должна была быть ограничена, помимо своей «русской» части, «историческими регионами на берегах озера Ван». В Киликии предполагалось сохранить «номинальный турецкий сюзеренитет» под французским контролем. Генералу Гуро поручалось установить контакт с Кемалем и довести до него эти предложения[520]. Очевидно, французы, сохраняя установку на жесткие условия мира с Турцией, рассчитывали откупиться от Кемаля и его сторонников за счет незначительных уступок, что свидетельствует об их плохой осведомленности о подлинных целях кемалистского движения. Сам Гуро, следуя этой политике, направил в «неспокойные» районы своего подчиненного генерала де Ламота с особой миссией — найти такой modus vivendi с местным населением, который позволил бы французам поддерживать свое влияние с минимальным использованием военной силы. Для этой цели предполагалось сохранять в неприкосновенности османскую администрацию, проводить «лояльную, ясную и твердую» политику по отношению к туркам, не давая поводов для обвинений в религиозной нетерпимости и «экспансионизме». В армянском вопросе нужно было «воздержаться от политики возмездия, если бы армяне захотели нас в нее втянуть». Помощь армянскому населению нужно было продолжать, не придавая ей, по возможности, политического характера[521].
После Мараша в Англии стали раздаваться голоса сожаления по поводу преждевременной передачи Киликии французам, которая якобы находилась в полном спокойствии во время английской оккупации. Антитурецки настроенные «заднескамеечники» в парламенте не упустили случая покритиковать правительство по этому поводу[522]. Турецкое национальное движение стало восприниматься в Англии как часть и, возможно, центр панисламистского движения на всем Ближнем Востоке, чрезвычайно опасного для Британской империи[523]. Де Робек видел в киликийских событиях «начало осуществления согласованного плана, составленного руководителями, которые находятся в контакте со всеми элементами, открыто враждебными или потенциально изменническими по отношению к союзникам». В частности, он указывал на взаимодействие кемалистов с большевиками в попытках использовать против Англии «мусульманский фанатизм» по обе стороны Каспия, а также на сведения о попытках арабо-турецкого сближения при участии, возможно, самого Фейсала[524]. Все это указывало на невозможность дальнейшего игнорирования турецкого национального движения, вопрос об отношении к которому неизбежно должен был возникнуть при обсуждении условий мирного договора с Турцией.
<p>2. Лондонская конференция (февраль — март 1920 года)</p>
