12 февраля 1920 года открылась Лондонская конференция стран Антанты, которой предстояло выработать условия мирного договора с Турцией, а также обсудить некоторые текущие европейские проблемы (в частности, невыполнение Германией обязательств по поставкам угля во Францию, а также по разоружению). Конференция была естественным продолжением Парижской мирной конференции, завершившей свою работу в декабре 1919 года[525]. Перенос ее заседаний из Парижа в Лондон произошел по настоятельному требованию англичан вопреки французским возражениям. Европейские державы представляли премьер-министры и министры иностранных дел: Ллойд Джордж, Керзон, Мильеран, Нитти. В отсутствие Мильерана интересы Франции защищали П. Камбон и Ф. Бертело. Японию представлял посол в Лондоне виконт Чинда, что, впрочем, было чистой формальностью. США на конференции представлены не были.
Турецкие проблемы стали обсуждаться лишь 14 февраля. При этом результаты декабрьских переговоров Бертело и Керзона остались невостребованными, главным образом из-за пересмотра британским правительством решения о Константинополе. Именно этот вопрос встал на конференции в первую очередь. Мильеран заявил, что выступает за сохранение султана в Константинополе для избежания нежелательных осложнений с мусульманами Французской колониальной империи, и добавил, что то, что было возможно 15 месяцев назад, уже невозможно теперь. Мильеран, очевидно, имел в виду фактически сепаратное заключение англичанами перемирия с Турцией, поскольку, по распространенному во Франции мнению, именно недостаточное внимание англичан к разоружению турецкой армии в тот период и сделало возможным возникновение кемалистского движения[526]. Нитти поддержал Мильерана, вспомнив о проблеме халифата, и выступил против создания второго Ватикана (Италии также хватало проблем с первым). Как видим, Мильеран и Нитти прямо позаимствовали аргументы у Монтегю. Ллойд Джордж прочел длинную речь о желательности изгнания турок из Константинополя (в основном он повторял аргументы Керзона), но в итоге заявил, что вынужден против воли согласиться со своими союзниками. Он присоединялся к их мнению «с большой неохотой», но оставался убежденным, что власть султана на европейском берегу должна быть ограничена «так жестко, как только возможно»[527]. Ллойд Джордж не стал упоминать о решении британского кабинета и, таким образом, превратил свое поражение в споре с собственными министрами в уступку пожеланиям союзников. 26 февраля в палате общин состоялись бурные дебаты по проблеме Константинополя. Выступавшие четко разделились на протурецкую и антитурецкую фракции. Во главе последней встал лишившийся министерского портфеля Роберт Сесиль, который резко выступал за изгнание турецкого правительства из Константинополя. Аргументы сторон во многом повторяли доводы, соответственно, Монтегю и Керзона. Ллойд Джорджу пришлось защищать принятое вопреки его воле решение, указывая на то, что в Константинополе турецкое правительство будет легче контролировать, чем в любом из городов Анатолии[528].
Керзон распорядился довести до сведения турецкого правительства решение о сохранении за ним Константинополя, предупредив, что нападения на армян или на союзные войска могут повлечь за собой изменение этого решения[529]. Опубликование решения конференции вызвало новые трения между союзниками. В Константинополе де Робек сообщил правительству эту новость от имени британского верховного комиссара, не дожидаясь, пока Дефранс получит соответствующие инструкции он своего правительства[530], а Франше д’Эспре объявил в местных газетах, что «Лондонская конференция приняла французскую точку зрения». Вести об этом достигли Лондона и послужили причиной напряженного спора между Керзоном и Мильераном[531]. Поведение Франше д’Эспре вполне укладывалось в общую политическую линию Парижа в этот момент: пытаться представить самые незначительные и притом своекорыстные нюансы своего подхода к турецким делам как защиту турецких интересов. Война в Киликии не только била по французскому престижу, она спутала карты в дипломатической игре Мильерана и Камбона в Лондоне, заставляла их следовать в фарватере жесткой английской политики. Желая подчеркнуть мнимое французское туркофильство, Мильеран дал указание Дефрансу сообщить и стамбульским министрам, и национальным лидерам, что «французские интересы более, чем какие-либо другие, согласуются с интересами Турции», а враждебные акции против Франции лишь мешают ей «защищать в Лондоне точку зрения, благоприятную как для турецких, так и для французских интересов»[532].
