Вместе с Серёжей ушли со школьного двора в большую жизнь, начав её с армии – с одной школы в другую перешли, как в следующий класс. Никогда не теряли друг друга, редко встречались, но дыхание друг друга ощущали постоянно.
Его пронзительные песни помнит Донбасс, помнят ребята из десантно-штурмового батальона. Вместе зажигали Свечу Памяти на партизанской стоянке в ЛНР в рассветный час – в четыре утра двадцать второго июня. А чтобы добраться в эту байрачную балку, встали в два часа ночи. Потом звучала гитара и чуть хрипловатый голос Серёжи… А его «Копьё»? Впервые исполнил в Германии, и зал рукоплескал стоя! Немцы, французы, поляки – буржуи проклятые, а аплодировали стоя!
В разведбате выступал – не отпускали два часа, хотя давали поначалу минут сорок. Не устоял комбат, сам заслушался и бойцам дал послушать.
Написал песню к нашему фильму. Фильм не видел, сценарий – через пень-колоду написанный – ухватил сразу. Песня получилась на редкость точная. Взялся за вторую к следующему фильму, но оборвалась нить связующая…
Серёжа из тех, из недооценённых, и всё потому, что не говорил о себе, не якал, не славословил себе, не сжигала изнутри гордыня. И вообще не нуждался в оценке другими, потому что знал себе цену. А у нас он проходил по высшей шкале… Эх, Серёжа, что ж ты так не ко времени… Царствие тебе Небесное!
Две недели благостного отдыха. Ничего, что проболел-провалялся, зато дома: отмок, обсох и отогрелся. А каково солдатикам там, на передовой? Хорошо, если есть блиндаж, а ведь порой только персональный окопчик с настилом из лапника или вовсе без него. Завернёшься в полог звёздного неба, прижмёшься спиной к стенке траншеи и греешься мечтами о доме.
Прошлый раз пришлось ночевать на собачьем половике в нетопленной и сырой комнате здания управления то ли коммунхоза, то ли транспортного предприятия в славном городе Шахтёрске. Всё равно блаженство по сравнению с нетопленной кабиной «газели». Витя дозвонился до Володи Хрущёва, нашей палочки-выручалочки, и тот отправил нас на базу коммунальщиков под охрану двух огромных псов неопределённой породы, но здорово смахивающих на мастифов, с виду свирепых до невозможности. Охранник подошёл к ним, что-то сказал назидательным тоном и махнул нам рукой: проходите, теперь вы для них свои, не тронут.
Псы восседали на крыльце в позе сфинксов, раскрыв пасти и вывалив языки, пожирая нас взглядами. Под мордами стояли огромные миски с каким-то варевом, внешне напоминающим кашу с тушенкой. Голодные спазмы подкатывали к горлу, и при всей неаппетитности содержимого в собачьей посуде, я бы, пожалуй, одолжил эти миски у их клыкастых владельцев. Миша тоже даже замедлил шаг, проходя мимо мисок, но тычок в спину опрокинул его мечты. Если они, конечно, были. Ну, а исполнителем придания ускорения был, конечно же, Старшина. Не позволил, гад такой, в жестокой схватке овладеть вожделенной добычей.
Витя проявил крайнюю степень заботы – ну прямо отец родной, и укрыл меня отобранной у собак подстилкой, насквозь пропахшей псиной. Поскольку хворь вырубила напрочь и погрузила в забытье, едва я коснулся топчана, то обнаружил заботу друга только утром.
Пока дома две недели старательно изображал из себя смертельно больного, Старшина подсуетился и насобирал гуманитарку. Созвонились с Генералом, который любезно обещал помощь и душевную заботу на вверенной ему территории проявить, только бы добрались к нему.
Оставалось чуть больше недели до Нового года, когда ночью двинулись в очередной экстрим. Старшина отчалил из Курска в час ночи, мы, естественно, после встречи с ним в три часа двинулись к базе. Поскольку груза много, то пришлось распихивать его по трём машинам: «газели», «сан-ёну» Юры Хохлова и моей «старушки». И всё равно осталось! А люди всё звонили и просили забрать то одно, то другое и передать родным и близким.
Привычно забыл ключи от базы и пришлось возвращаться – потеря целого часа потом сказалась на времени прибытия на «точки сбора». Это давно стало традицией: что-нибудь позабыть взять и потом сетовать на дырявую память, возраст и болячки всю дрогу.
В Ровеньках догружались печью, стиральной машинкой (!) и какой-то немыслимого размера коробкой – от щедрот душевных наделил Олег Сикарев. Скромненько так, ненавязчиво, потупив взор, попросил принять вещи, и пока я довольно грубо и бесцеремонно отбивался, ссылаясь на невозможность размещения их ввиду отсутствия места, он, обходя моё распластавшееся над задним бортом дряхлеющее тело, молча совал в кузов привезённое.
