Вскоре после того я шла по улице. Дело было ранней осенью, месяцев шесть спустя после сдачи города, в один из тех дней, когда луизианское лето все еще медлит уйти и цветут вьющиеся розы и бугенвилеи во всем своем южном великолепии, но дующий с моря ветерок уже по-осеннему прохладен и пощипывает горло, как терпкое вино. Я шла по улице в сонном оцепенении, которое хранила все эти дни, несмотря на бешеное возбуждение вокруг, и которое заставляло меня смотреть на события отстраненно. Мне казалось, что все это не мое, не про меня.
В руке я несла сверток. В свертке было тонкое нижнее белье, а точнее говоря, два корсетных чехла, которые мне предстояло вышить, потому что с некоторых пор в моей небольшой, но пристойной комнатке на окраине я зарабатывала этим на жизнь. Надо ли говорить о том, что чехлы эти принадлежали не местным дамам. У местных дам в то время просто не было денег, а кроме того, им было не до нарядов и обновок, так как думали они лишь о сыне, сражавшемся в Виргинии, или о муже, павшем в Шилохе, которому никогда больше не коснуться кружева их корсета, не восхититься изяществом тонкой вышивки. Нет, чехлы, что я несла, должны были скрыть жесткий китовый ус, поддерживающий стойкую добродетель верных жен офицеров-федералов.
Ибо жизнь, которую вели эти все еще необстрелянные федералы, пришедшие в город через неделю после предпринятого Фаррагутом штурма, с каждым днем становилась все вольготнее и пышнее. Театр военных действий переместился в верховья, к Батон-Руж, к Порт-Хадсону и Виксбергу. Господь благоволил к янки, даруя им победы. Что же до Батлера, то он был слишком занят устрашением гражданского населения, чтобы вникать в безумные проекты Фаррагута и предоставлять в его распоряжение военные силы.
Итак, мне предстояло сделать вышивку на корсетных чехлах.
Идя со свертком, я свернула за угол и совершенно неожиданно лицом к лицу столкнулась с тремя солдатами-федералами, двое из которых были румяными и растрепанными фермерскими пареньками в мундирах нараспашку и колечками кудрей, застенчиво выбивавшимися из-под строгих форменных фуражек; третий же был капрал с внешностью приказчика — острый нос, плотно сжатые тонкие губы, бледное лицо и фуражка, посаженная на голову аккуратно и очень прямо, с математической точностью. Так насаживают на изгородь чугунный горшок для просушки. Я едва не наскочила на них и на секунду застыла, словно окаменев.
Парнишки тоже окаменели или же, что вероятнее, реакцию их, и без того небыструю, замедлила утренняя порция рома. Во всяком случае, они стояли передо мной как вкопанные, неуклюжие и расхристанные, в криво сидевших на них мундирах, вылупив на меня глаза — голубые и слегка помутневшие. Переведя дух, я пришла в себя и отступила, сойдя с
Парнишки пробурчали что-то невнятно-учтивое, а один из них, вяло заигрывая со мной, даже улыбнулся улыбкой, сильно обнажавшей зубы и десны. Я тоже улыбнулась, уверенная, что на этом столкновение наше окончилось.
Но я ошиблась.
Бледное лицо похожего на приказчика капрала вновь возникло передо мной, и в меня уперся, метя мне в лицо, как пистолет, его бледный палец, дрожащий в праведном гневе школьного учителя-педанта. Бледные губы, тоже подрагивая, произнесли:
— Я солдат Соединенных Штатов Америки, и вы меня оскорбили!
Думаю, у меня слегка отвисла челюсть. Я онемела.
Мой обвинитель бросился за поддержкой к товарищам:
— Вы же видели, — запальчиво принялся он объяснять, — как она нас оскорбила!
Парнишки поглядели на него, на меня, потом переглянулись.
— Вот тупицы! — раздраженно воскликнул капрал. — Неужели вам не ясно, что она вас оскорбила!
Но парнишки лишь улыбнулись, криво и застенчиво, совсем потерявшись под плетью его резкого голоса.
— Ничего я такого не видел, — выговорил наконец один из них, переминаясь с ноги на ногу.
Обвинитель задохнулся от возмущения, но сделал еще одну попытку воззвать к их разуму.
— Она сошла с тротуара, — пояснил он, — разве не так?
Те закивали.
— Ну вот, — сказал капрал, словно выдвигая в споре веский аргумент.
Но один из парнишек-фермеров к этому времени все же успел оценить ситуацию.
— Может, она просто пройти хотела, — заметил он.
Для бледного капрала это оказалось слишком. Я подумала, что ему дурно. Но взяв себя в руки, он продолжал отстаивать свою правоту.
— Послушайте, — сказал он, — мы в Новом Орлеане, верно?
Солдаты кивнули.
— Если эта… если она, — с гримасой отвращения он дернул подбородком в мою сторону, — если она здесь живет, значит, она местная, так или не так? Она бунтовщица и бунтует против Союза, а если она бунтует против Союза, значит, она владеет неграми и воображает себя знатной дамой, а если она воображает себя знатной дамой, значит, считает вас отребьем, ничтожными янки! Дама не будет сходить с тротуара просто так перед всяким, нет, не будет! Неужели вы не понимаете? Не понимаете, да?
И не давая им времени осмыслить услышанное, он продолжал:
