— А если она сошла с тротуара перед вами, значит, она считает, что вы отребье, и не хочет пачкаться об вас. И об меня она тоже боится испачкаться!
И напрочь забыв о своих спутниках, он принялся тыкать пальцем мне в лицо. Он тряс этим пальцем, крича:
— Да! Ты, ты! Ты думаешь, что я ничтожество, что я отребье!
Я попыталась что-то сказать. На самом деле сказать можно было многое. Дикая нелепость этой сцены начала постепенно доходить до моего сознания. Если б этот кретин только знал, кто я такая! Рабыня, совсем недавно получившая драгоценную вольную, девчонка-негритоска, выторгованная Хэмишем Бондом, дитя, зачатое во грехе, долго-долго шедшее к свободе!
Наверное, видно было, как я с трудом удерживаюсь от смеха.
— Так ты еще смеешься надо мной! — взвизгнул он. — Ладно! Я проучу тебя, б… ты этакая!
Он схватил меня за левую руку.
Я дала ему пощечину. Увесистую, звонкую пощечину — влепила прямо по щеке, ударила, удовлетворенно хмыкнув вместе с ударом. Удар был такой силы, что, когда я отняла руку, на бледной щеке его осталось розовое пятно. Мне стало весело, хотелось захихикать ему в лицо. Напряжение ослабло, странная оцепенелость, длившаяся сколько? — не минуты или часы, а годы — сменилась ощущением легкости, словно спало заклятье.
Я сказала, что мне стало весело, но в то же время я понимала всю серьезность происходившего.
Серьезность нарастала, грозя перейти в нечто ужасное. Он схватил теперь меня за обе руки и заявил, что я арестована. Сказал, что я проститутка и дерзкая бунтовщица. Он тряс меня, и мне было больно. И тут я услышала этот голос.
Голос скомандовал:
— Капрал, смирно!
Но капрал по-прежнему не отпускал меня.
И опять этот голос — чудесный, звонкий, сильный и чистый, как звук трубы, прекрасный голос:
— Отпустите женщину, капрал! Отпустите немедленно, если не хотите попасть под трибунал!
Голос этот наконец сумел прорваться сквозь обуявшую капрала ярость. Капрал вытянулся в струнку. Лицо его еще больше побледнело, ноздри задрожали, дрожали и губы. Потом губы выговорили:
— Я действовал в соответствии с генеральским приказом номер двадцать восемь, сэр!
— Приказ номер двадцать восемь не дает вам права чинить насилие над дамами, — произнес голос, и я слегка повернула голову в сторону, откуда несся голос, и вот он, в это мгновение я могла отчасти разглядеть его — довольно рослый, в синем мундире, стройный, прямой, широкоплечий молодой капитан, сверкавший глазами от ярости.
— Я брал ее под арест, — сказал капрал, указав на меня. — Она меня оскорбила! — почти выкрикнул он в новом приступе истерики.
— Смирно! — опять скомандовал капитан.
Бедный капрал, весь дрожа, вытянулся в струнку.
Между тем капитан принялся расспрашивать солдат.
— Эта леди оскорбила вас? — спросил он.
Парни подумали.
— Нет, сэр, — решил наконец один. — Она просто хотела пройти, так я думаю.
Капитан опять повернулся к капралу, спросил его фамилию, часть и записал сведения.
Я глядела в белое дергающееся лицо капрала и думала, что навсегда запомню произошедшее, запомню эту злобу, эту долго копившуюся обиду на жизнь, обиду, так неожиданно излившуюся, но запомню из-за чистого, звонкого, как звук трубы, так не похожего на гнусавое шипенье капрала, голоса красавца капитана, легко, четко и непринужденно отдающего команды, которые впечатали это в мое сознание.
Теперь красавец обратился ко мне:
— Могу я попросить вас, мадам, проследовать с нами и дать показания?
Я почувствовала смятение, дрожь в коленках.
— О сэр, — взмолилась я, — отпустите его, пожалуйста, и меня отпустите. Мне надо домой, я ведь домой шла, я…
И тут я увидела возле капитана еще одну фигуру, внезапно выступившую вперед. Человек этот вглядывался в меня, силясь рассмотреть мои черты, затемненные полями шляпы. Сама я находилась в таком волнении, что лицо этого человека расплывалось передо мной. И я услышала голос, вскрикнувший:
— О, Мэнти! Мисс Старр!
Лицо и голос принадлежали Сету Партону. И впервые он назвал меня Мэнти.
Они проводили меня до дома — Тобайес Сиерс из Личфилда, Массачусетс, выпускник Гарварда, ставший капитаном и адъютантом генерала Бенджамина Батлера, и Сет Партон из Нью-Хоуп-Корнерс, штат Огайо.
Теперь Сет не кутался в кусок старого половика, как в Оберлине, и снег не таял на его волосах, не было больше на нем этих его старых несчастных, ужасающе стоптанных и растрескавшихся башмаков, оставлявших на опрятном ковре гостиной мокрые следы или громко хрустевших ледяным настом. Теперь он стал лейтенантом, и длинная постройневшая его шея тянулась из аккуратного воротничка мундира, а худое лицо, наряду с возвышенной отстраненностью, приобрело выражение спокойной решительности.
Он показался мне лишь тенью Сета — Сета с куском половика на плечах и волосами, мокрыми от снега, но и этого оказалось довольно, чтобы, идя с ним по улице, я вновь почувствовала уверенность, а в сердце моем встрепенулась неясная надежда.
