Воинство ангелов полностью

— Я рад, что рассказал тебе, — проговорил он. — О себе рассказал то есть. О том, что я Алек Хинкс. Ей-богу, Мэнти, я рад, что ты знаешь, кто я есть на самом деле, даже худшее обо мне знаешь. Я ведь не собирался тебе рассказывать, если честно. Но вырвалось как-то, когда мы лежали тогда в темноте и слышно было, как орали эти идиоты, поджигая корабли и хлопок, и пламя вздымалось вверх на сотню футов. Я рад, что теперь ты знаешь. Но, Мэнти… Мэнти!..

— Молчите! Молчите! — воскликнула я — настолько невыносимо было чувство, охватившее меня, но что это было, я так и не поняла — как будто вернулась сумятица прошлых лет — и надо всем его лицо, печально взирающее на меня.

— Единственное, чего я хочу — это чтобы ты была моей прежней Крошкой Мэнти, — сказал он.

— Не называйте меня так! — выкрикнула я. Это было невыносимо.

Он весь подобрался, выпрямился, без улыбки взглянул мне в лицо. И когда он заговорил, голос его был прежним — спокойным, чуть отстраненным, звучным и ровным.

— Я пришел сюда по делу, — спокойно сказал он. — Потому и рассказываю тебе все это. И еще одно должен сказать. По всей видимости, когда окончится все это дурацкое смертоубийство, мне предстоит жизнь бедняка. Но к тому, зачем я пришел, это… — он запнулся, потом, собравшись с духом, сказал звучно и решительно: — Я здесь, Мэнти, чтобы просить тебя вернуться. Мы прекрасно заживем с тобой. Я хочу, чтобы ты вернулась. И вышла бы за меня замуж.

Я услышала эти слова будто издалека. Настолько трудно было в них поверить. А вернее сказать, словно не ко мне они были обращены, не к тому человеку, кем я теперь стала. Но в следующую же секунду пришли нежность и тоскливое желание ощутить свое тождество с прежней Мэнти. И в тоске этой была растерянность, оттого, что я знала: тождество невозможно, а нежность явилась слишком поздно и не дано ей залечить старые раны и поправить то, что было отринуто.

А потом совершенно отчетливо промелькнула мысль: Но какое теперь все это имеет отношение ко мне? У меня своя жизнь.

И я сказала:

— Во вторник я выхожу замуж.

Я знала, что голос мой прозвучал ровно, спокойно, и гордилась этим спокойствием. А в гордости моей был оттенок некоторой мстительности, словно я говорила: Ну вот и мое время пришло, и я могу с презрением отшвырнуть тот дар, что ты хочешь мне принести.

Он глядел все так же строго, без улыбки, и лицо его не выдавало его чувств.

И я сказала:

— Я выхожу замуж за капитана Федеральной армии.

Но и эта возмутительная жестокость, обращенная к нему, одному из сдавшихся, побежденных, пожилому мужчине со шляпой в руке и струйками дождя, стекавшими с седоватых волос по щекам, струйками, которых он не вытирал, даже эта жестокость никак не поколебала его, не заставила лицо его сменить выражение. Он лишь кивнул через секунду:

— Да, да. Так и должно было случиться.

— Его зовут Тобайес Сиерс, — сказала я, словно подробность эта каким-то образом подтверждала мои слова и должна была окончательно добить его.

Пропустив это мимо ушей, он кивнул и опять повторил, будто разговаривая сам с собой:

— Да. Мне следовало догадаться.

Потом, очнувшись и заметив мое присутствие, пояснил:

— Мне следовало бы догадаться. Но все равно я должен был прийти.

И наклоняясь в мою сторону, опершись на трость, спросил с властной настойчивостью:

— Знаешь почему?

— Нет, — ответила я.

— Похоже, я задолжал это себе самому, — сказал он.

Я промолчала.

— Угу, — пробормотал он, — вот так же я задолжал себе и твое освобождение, потому я и…

— Освобождение! — с неожиданной горечью прервала его я.

Он властно поднял руку, как бы останавливая меня.

— Да, знаю. Я долго к этому шел. Я имею в виду после того, первого раза. Но и потом в глубине души я не верил, что ты уйдешь. Я как будто проверял что-то. Или ковырял затянувшуюся рану. А потом я просто запер бумаги в шкатулку, с глаз долой. Я знал, что они есть, и для совести моей, думаю, этого было достаточно. Но с тем же успехом я мог бы их порвать. Знаешь, думаю, я просто-напросто боялся тебя потерять. А когда я дал тебе вольную, то сделал это нехорошо, со зла.

— О, но вы все-таки дали мне свободу, — сказала я.

— Со зла или не со зла, — продолжал он, — я должен был это сделать ради себя самого. Чтобы потом в конце концов прийти сюда с моей просьбой. Потому что, как я уже сказал…

На мгновение он задержал на мне взгляд, хоть, видно, и не ожидал ответа. Потом сказал:

— Я ни на что не рассчитывал. Наверное, мне надо было что-то выяснить в себе самом.

Наклонившись, он взял мою руку, церемонно поцеловал ее и, выпрямившись, сказал:

— Хочу, чтобы ты была счастлива, Мэнти, с этим твоим капитаном. Обещай мне это.

И сказав так, повернулся и, стуча тростью, направился к двери.

— Мэнти, — окликнул он меня.

— Да, — отозвалась я.

— Не забывай старика, — сказал он. — Уж постарайся.

И он ушел.