Но внешний мир не оставлял нас в покое. Нас навещала мисс Айдел, одна или с полковником, привозила вино и фрукты, много смеялась и со смехом рассказывала о Сете, называя его при этом очаровательным. (Я же думала о том, как не подходит такая характеристика Сету.) Заходили офицеры, переполненные рассказами и спорами о войне и политике. Один из них собирался обосноваться в Луизиане и был очень увлечен своим проектом. «Дело верное, — говорил он. — Да что там, я знаю человека, который два года назад приехал сюда и арендовал у правительства 2000 акров конфискованной земли. Так, господи боже, он теперь богатый человек. И негров имеет от правительства, и все, чего только ни пожелаешь, — вот вам прелесть свободного труда. Это то, что нужно…»
— Да, за восемь долларов в месяц, — съехидничал Тобайес.
Но другой офицер немедленно парировал:
— Да, плата невелика, но и этого слишком много, если они напрочь отказываются работать! Впрочем, теперь черномазые знают, что если начнут волынить, военный комендант отправит их на общественные работы, где они вообще не получат ни цента!
— Но не можем же мы держать здесь армию вечно! — сухо заметил Тобайес.
Так внешний мир проникал в призрачный мирок моего счастливого благополучия — улыбка мисс Айдел, которой она одаряла, как одаряла вином и фруктами, планы на будущее и споры, и расшитые золотом офицерские мундиры, — а я ненавидела все это.
Даже приезд Сета — а приехал он вскоре после Аппоматокса и убийства мистера Линкольна, — когда схлынула радость встречи, вызвал у меня приступ раздражения, хотя я и угрызалась чувством вины — ведь в конце концов он был лучшим другом моего мужа и, при всей его странности, другом верным ему и необходимым. Мучительное и болезненное правдоискательство Сета, его сдержанная страсть казались необходимым контрастом ясному и непоколебимому свету души Тобайеса, и оба они побуждали друг друга неустанно и страстно стремиться к добру. Они сидели и беседовали, а я тем временем орудовала иглой, стараясь победить в себе зло и греховную свою природу, в чем, правда, не слишком преуспела, потому что, когда Тобайес спросил Сета, что он теперь намерен делать и собирается ли демобилизовываться, я поймала себя на скверной мысли, что мне совершенно наплевать на то, что будет делать Сет, лишь бы это происходило подальше от нас и не мешало моему счастью.
Сет объяснял, что не знает еще в точности, чем займется. Не знает, сможет ли вернуться к служению Господу в качестве священника. Он не уверен, не оскверняет ли насилие, даже насилие по отношению к явному злу, того, кто это насилие творит, и теперь ему нужно время, чтобы очиститься душой самому, прежде чем начать проповедовать другим и говорить пастве о мире, превосходящем разумение человеческое. Его большие костистые руки медленно шевелились, пальцы сжимались и разжимались, теребя синюю материю панталон, в то время как он вымучивал свой ответ.
— Пока же, — заключил он, — я буду исполнять свои обязанности и делать, что потребуется, размышляя о погибших.
— О, но как же ваша семья! — воскликнула я не без тайного злорадства, которое уловила и сама. — И ваша бедная жена…
Он повернулся ко мне, и во взгляде его читалось страдание.
— Ты можешь привезти семью сюда, — заметил Тобайес.
Сет перевел взгляд на него.
— Да, — сказал он, — да.
И опять погрузился в молчание. Потом вдруг поднялся.
— Я должен идти, — объявил он, глядя куда-то поверх наших голов.
— Ни в коем случае, — сказал Тобайес. — Ты пошлешь за вещами и остановишься у нас.
— Я должен идти, — повторил Сет.
— Посмотри сюда, Сет, — строго сказал Тобайес. — Посмотри на меня.
Сет не сразу, но повиновался. Тобайес с улыбкой глядел на него снизу вверх.
— Видишь, — сказал Тобайес. — Я твой старый друг, Тобайес Сиерс, и ты останешься!
— Да, да! — вскочив, подала голос и я. — Конечно, оставайтесь! Ну пожалуйста!
Сет взглянул мне в глаза.
— Сожалею, но это невозможно, — сказал он. — Видите ли, я уже согласился остановиться у полковника и миссис Мортон, приняв их приглашение. Они написали мне заранее.
Наверное, я даже охнула. В мгновенно наступившей тишине Сет встал, прямой и жесткий, как шпицрутен. Потом он сказал:
— Мне пора.
Он обменялся рукопожатием с Тобайесом и сделал шаг ко мне. Я проводила его в прихожую до дверей. Уже выходя, он вдруг замешкался и окинул меня суровым взглядом.
— Тобайес Сиерс, — сказал он, — человек высокодуховный. Ему предстоят великие дела. С Господней помощью мы должны всячески способствовать этому.
Вспыхнув от негодования, я все же пересилила себя и сказала ровным голосом:
— Нет нужды разъяснять мне достоинства моего мужа.
Гнев мой нисколько не смутил его. Он продолжал глядеть на меня внимательно и пытливо. Потом сказал:
— Как нет нужды разъяснять и мне ваши достоинства.
Я оторопела. Все еще не придя в себя от изумления, я услышала вдруг вопрос, заданный все тем же пытливо-суровым тоном:
— Вы счастливы?
Я хотела было ответить «да, да, счастлива», но он продолжал, и голос его был суров как никогда:
