Воинство ангелов полностью

— Да, полковник, я опять буду заниматься неграми. Знаете, кто был самый храбрый на войне? Самый черный из всех! Его звали Оливер Кромвель Джонс, и он сумел возглавить отряд в ту ночь, когда Форрест предпринял внезапную атаку на наши позиции. Мятежники тогда свалились как снег на голову, и некоторые из наших ударились в панику. Разумеется, большинство были негры. Но среди паникеров оказались и белые. Да и что удивительного, когда из темноты прямо на тебя прут эти волосатые черти и как бешеные кричат «ура» срывающимися визгливыми голосами. От этой картины потом годами не отделаться — во сне являться будет. Со мной, во всяком случае, это так и было, сознаюсь. А если ты еще и негр, и в памяти твоей это прочно засело, и ты безоружный со сна, а черти эти наседают и орут «Бедфорд! Бедфорд!», а ты знаешь, что Бедфорд — это сам дьявол из преисподней, а еще они кричат «Смерть ниггерам!», а ведь ты ниггер и есть, а черти эти наклоняются в седле и стреляют чуть ли не в упор, и негде укрыться, и горящие факелы освещают палатки, где тоже дерутся, и фургоны полыхают огнем.

Но этот Оливер Кромвель стоял как скала, орудуя мушкетом, он выбил из седла одного-двух атакующих и собрал отряд воедино, ей-богу. Я выхлопотал ему офицерский чин, хоть даже и с черным отрядом это было нелегко.

Вот этот Оливер Кромвель будет у нас в городе на этой неделе. Приглашаю вас на обед, где будет и он. Вы пожали руку негритянскому прихвостню, так почему бы не пожать руку и негру?

Полковник похлопал Тобайеса по плечу.

— Ох, старина Тоби! — с непоколебимым добродушием воскликнул он. — Ничего-то вы не делаете наполовину! Если уж нравится, так непременно за стол сажать! — И он расхохотался, в восторге от собственной проницательности.

Мисс Айдел бросила взгляд на меня.

— Так вы действительно его пригласите? — спросила она.

— Конечно, — сказала я. — Почему бы и нет?

Взгляд мисс Айдел был ласков.

— Действительно, почему бы и нет, — сказала она.

Лейтенант Джонс немного опоздал. Когда он пришел, я находилась в гостиной с другими гостями и не видела его до тех пор, пока Тобайес не прервал мою беседу, сказав:

— Дорогая, разреши представить тебе лейтенанта Джонса.

Глаза мои скользнули по синему с золотом мундиру, высокой фигуре, черному незнакомому лицу, и я уже протягивала руку, возможно, с некоторым избытком любезности и гостеприимства, готовая произнести приветственные слова.

Но слова эти буквально замерли на моих губах, потому что лицо надо мной, очень черное, черное той чернотой, что, одолевая внезапную шаткость стен, соперничать могла лишь с чернотой черной земли, темных дебрей на ней, с чернотой ночи, вдруг перестало быть лицом незнакомца. Лейтенантом Оливером Кромвелем Джонсом был Рору.

Но моя рука, оказавшаяся проворней сознания, уже поднялась, протянутая ему. Я ощутила крепкое пожатие сухой ладони. Глаза Рору глядели мне прямо в глаза.

Потом с большой важностью и безразличием он произнес:

— Рад познакомиться, миссис Сиерс.

Говоря откровенно, слова приветствия на моих устах заморозило удивление. Удивление было лишь внешним покровом, сквозь который рвалось, раздирая его, узнавание.

Я не об узнавании Рору говорю, представшего передо мной, а узнавании самого факта его появления, факта, которого странным образом я видела и ожидала — ожидала того, как он возникнет, из царства неопределенных возможностей, темных, как темные дебри, куда скрылся Рору в тот давний достопамятный день в Пуант-дю-Лу, оставив лежать на полу бесчувственное тело Приер-Дени и не обратив внимания на мои крики, несущиеся ему вслед. Да, он исчез тогда, чтобы навеки запечатлеться в единственности этого отошедшего в прошлое мгновения, застыв в нем, как застыли некогда в упавшей на город темной лаве жители Помпеи, о чем известно нам из книг и преданий.

Но темнота тех дебрей прошлого, куда удалился Рору, не была, как это внезапно стало мне понятно, темнотой свершившегося, исчерпанного. В ней гнездились, беззвучно требуя воплощения и узнавания, формы и тени, и формы и тени эти порывались вырваться из царства неопределенных возможностей.

И в этот забрезживший миг узнавания, когда передо мной вдруг предстал Рору, я не удивилась бы ничему — ни если б время, сделав кульбит, потекло вспять и в чародейском дымном облачке я бы различила старого Шэдди, протягивающего мне бедную уродливую Бу-Бьюлу, или почувствовала бы отцовские руки, выхватывающие меня из грозной тьмы, или даже если б увидела никогда мною не виданную мать — как идет она по сверкающему паркету в заплесневелом своем погребальном наряде — интересно, каким он был, скромным, наверное, и несомненно белым, тем самым, что так любил на ней отец, любил, когда она надевала к нему яркую ленту?

Но что вызвало к жизни эти тени? Стоя перед Рору в леденящий миг узнавания, я не задавалась таким вопросом, но ответ явился мгновенно, не менее леденящий: Ты вызвала их сама.

Но я сказала:

— И я очень рада нашему знакомству, лейтенант.

Прошлое я отвергала.