— Ну, некоторые из мятежников, — заметил полковник, — неплохие ребята. Я имел с ними кое-какие дела.
В ответ на это Тобайес и пошел к столу за письмом.
— Кстати, о делах, — сказал он. — Я хочу привести вам довод в пользу избирательного права для черных, основанный на деловых соображениях. Мой отец ведь тоже человек деловой.
Он прочитал письмо, после чего, тщательно сложив его, в заключение спросил:
— Ну, что вы на это скажете, полковник?
Полковник погрузился в раздумье.
— Мнение такого человека, как ваш отец, — сказал он, — действительно очень важно. Но разрешите мне высказать и мое скромное мнение. В настоящий момент — я подчеркиваю, именно в настоящий момент следует дать ситуации устояться, определиться.
— В сторону возвращения к рабству? — вмешался Сет.
— Боже упаси! — добродушно отозвался полковник. — Я хочу сказать, что когда положение стабилизируется, южане, я имею в виду лучших представителей южан, вспомнят о национальных интересах и внесут свой вклад.
— Добродетель по интересам, — пренебрежительно бросил Сет.
Но полковник, великодушно пропустив мимо ушей это презрительное замечание, продолжал:
— Наш патриотический долг развивать эту часть страны. Я и сам подумываю о том, чтобы обосноваться в Луизиане навсегда. — Он повернулся ко мне: — Миссис Сиерс, я сделал Тобайесу одно небольшое предложение. Стать моим деловым партнером. Вам, как южному цветку, тоже, наверное, страшновато отправляться в холод Севера, правда?
Тобайес встал.
— Я не поеду на Север, — сказал он.
— Ах, так, — воскликнул полковник и, подойдя к Тобайесу бодрой походкой военного, с улыбкой протянул ему руку: — Значит, вы решили поработать со мной?
— Нет, — ответил Тобайес. Он улыбался, но в улыбке этой я углядела след каменной отцовской решительности — его выдвинутой вперед челюсти. — Нет, полковник, — продолжал между тем Тобайес. — Я решил войти в Бюро свободных чернокожих.
Я видела, как слиняла с лица полковника улыбка и опустилась протянутая Тобайесу рука, но больше всех, думаю, была удивлена я сама. Ибо что касалось наших планов, то помимо мечтаний о том, чтобы быть вместе, и собственных моих тайных видений — шелковистых головок возле моих колен, улыбок через стол над белой скатертью, нежных пожатий рук в сумерках у окна, — единственной нашей мыслью было поселиться в Массачусетсе и там учиться и учить, преподавать в каком-нибудь колледже, и я уже представляла себе, как иду по обсаженной вязами улице, раскланиваюсь со знакомыми, на чьих добрых лицах светятся необычно голубые глаза, и лица эти рождают чувство безопасности самой необычностью своей, отдаленностью от всего, чем я была и что я есть, и мне спокойно, потому что Тобайес идет рядом со мной под вязами.
Теперь же, крайне удивленная, я почувствовала себя в ловушке, словно стены этой освещенной свечными канделябрами комнаты внезапно сомкнулись и пахучая летняя тьма лезет в щели ставень, грозя задушить. Нестерпимо захотелось вскочить и с места в карьер бежать прочь, чтобы освободиться. Взгляд мой упал на Тобайеса, прямого, стройного, с гордо поднятой головой, и все заслонил гнев:
Казалось, он высится над всеми и, поднимаясь все выше, уходит, уплывает вдаль, все еще улыбаясь своей прекрасной улыбкой.
Но улыбался он полковнику со словами:
— Давайте пожмем друг другу руки, полковник, если вы не против пожать руку негритянскому прихвостню.
А потом я услышала:
— И еще, полковник, должен сказать, что убежден в необходимости избирательного права абсолютно для всех.
И полковник отвечал что-то. К тому времени он совершенно оправился, пришел в себя, но я не вникала в их разговор, потому что неожиданно вспомнила, как Тобайес отстаивал идею ограниченного избирательного права, вводимого постепенно — ведь именно это и заставило его отца взяться за перо. Потом вспомнилась буква «V» между бровей, как морщился он, читая мне вслух письмо отца, как отложил письмо, не дочитав, дойдя до рассуждений об общенациональных интересах и о том, как связана в конце концов добродетель с благосостоянием. Неужели отцу удалось убедить его?
Но в разговор вмешался Сет.
— Я за абсолютно равное для всех избирательное право, так как оно представляется мне абсолютным благом! Иных доводов я привести не могу.
Нет, это не отец убедил Тобайеса, догадалась я. И не Сет. Убедил его полковник Морган. Убедил бежать без оглядки от общих дел с ним. Но если не это, значит, пойти по стопам отца. И тут явилась внезапная мысль работать в Бюро, и он ухватился за это как за единственное спасение — и от полковника, и от отца. И опять передо мной возникло это видение — Тобайес, который силится подняться и уплыть вдаль, оторваться от чего-то вязкого, топкого, серого и порочного.
А Тобайес говорил:
