— Ты стояла там, и я увидел того парня. И как он вспрыгнул на помост, чтобы осмотреть тебя и ощупать. Сальные патлы, а на пальцах кольца с бриллиантами, и стоит, вывернув носки наружу. Мне было мерзко на это глядеть. И я не выдержал.
— Ну да, по доброте душевной! — заметила я. Не помню, с какой степенью иронии и язвительности я это произнесла и была ли вообще в моих словах ирония. — Мишель говорила, что ваша доброта — это как болезнь. Так она говорила, в точности!
— Я тоже привык думать, что проявил доброту, — сказал он. — Я имею в виду тот день. Мне приятно так думать. Но это неправда. Просто я увидел того парня, который вспрыгнул на помост, чтобы облапить тебя. И я внезапно почувствовал, что не в силах этого вынести. Мне захотелось заставить его вытащить нож и ударить меня. Чтобы я мог повалить, сбить его с ног.
Помолчав, он сказал:
— И с Приер-Дени было точно так же. Я хотел, чтобы он это сделал. Сделал это с тобой. Своего рода испытание. Испытание для меня.
Он помолчал, думая.
— Да, — сказал он. — Я пытался уверить себя, что действовал по доброте или из чего-то наподобие этого. Тогда, в Сент-Луисе…
— По доброте, — сказала я. — И привезли меня сюда — да, чтобы мучить меня!
— Чтобы себя мучить, — сказал он. — Потому что так оно и было. Ты очутилась в этом доме — такая маленькая, молоденькая… И словно не было всех этих лет… Но я был стар. И нога ныла… Особенно по ночам. Я не знал, как быть.
— О, как мучить меня вы знали! — заметила я. — Чтобы мне день за днем думать, мечтать о побеге, о свободе и не знать, удастся ли бежать, смогу ли я очутиться на свободе, и что со мной будет, и день за днем, с каждым днем все больше увязать в рабстве и отчаянии — вот она ваша хваленая доброта!
Я резко села в постели и сказала со злорадством:
— Уж лучше бы вы меня били! До крови! Тогда я, по крайней мере, знала бы, что должна чувствовать к вам!
Я слышала его тяжелое натужное дыхание, но не глядела на него. Вдруг дыхание прервалось. Казалось, он собирается с силами. Он сказал:
— Как только я узнал о том, что ты чувствуешь, я собрался отослать тебя на Север. Как, наверное, и всегда собирался. Но надо было набраться мужества опять остаться в одиночестве в этом доме. И все же ты не можешь отрицать, что я хотел тебя освободить.
— Освободить! — выкрикнула я в непонятном приступе какой-то странной тоски. — Как же, освободить! Когда было уже поздно, слишком поздно!
Я сама не понимала, почему сказала это, и ощущала лишь непонятную тоску.
— Да, — задумчиво сказал Хэмиш Бонд. — Многие вещи приходят поздно.
Потянувшись ко мне, он взял меня за руку. Рука моя была безжизненна.
— И даже слишком поздно, — продолжал он, — но может быть, это лучше, чем ничего. Может быть, всему свое время. Если то, что приходит — настоящее. О Мэнти, ведь мы такие, какие мы есть. Послушай-ка, Мэнти, ведь в тот день на реке, на пристани возле Пуант-дю-Лу, я же думал, что расстаюсь с тобой навсегда, а ты бросилась вниз по сходням. И мне показалось, что я заново родился, что жизнь моя начинается заново. Что все можно переменить. Что ничего из того, что было, на самом деле не происходило. Как в страшном сне, который видишь мальчишкой — что убежал, и вот начинаются приключения. О Мэнти, ты хоть понимаешь меня?
Он сжал мою руку, но я молчала.
— Мэнти, — пробормотал он. Повернувшись на бок, он потянулся ко мне другой рукой.
Но я выдернула руку, отшатнувшись.
Думаю, причиной стало это мое движение. Он схватил меня. Он целовал меня, но в поцелуях этих были ярость и ненависть. Я вырывалась, боролась с ним, а потом прекратила борьбу, хотя и знала, что не должна прекращать, что надо бороться против этого ужасного и внезапного унижения. Он был со мной груб — совсем не такой, как раньше. Мне было страшно, словно все ужасы, которые он поведал мне, спутанные, в беспорядке накинулись на меня, в огне пожара, среди воплей в ночи, но и я будто причастна к этим ужасам и, играя в них свою кошмарную роль, превращаю их в реальность. И все-таки мне было очень страшно.
Я даже кричала от страха.
Наверное, я обязана этим генералу Батлеру. Зверю-Батлеру, как стали звать его в Новом Орлеане и всюду до самого Лондона после печально знаменитого приказа номер двадцать восемь, по которому каждая жительница, выразившая пренебрежение к солдату или офицеру Федеральной армии, тем самым ставит себя в положение платной жрицы любви и как к таковой к ней и следует относиться. Или же, если отступить еще на шаг дальше, я обязана этим некой новоорлеанке, ехавшей с дочкой в конном омнибусе, вернее сказать, не конном, а тащимом мулами. А сделав еще один шаг к истокам, я обязана этим золотым нашивкам на мундире одного из командиров армии Фаррагута, нашивкам столь ярким, что сидевший рядом ребенок потянулся к ним, сказав матери: «Смотри, какие красивые!» В ответ на это захватчик погладил ребенка и назвал девочку «милой крохой». Но патриотически настроенная мать плюнула в лицо офицеру, что и побудило генерала издать приказ.
