Войны новых технологий полностью

Хотя все это – гипотезы, следует признать, что Советский Союз, несомненно, был разрушен и с помощью воздействия смеховой культуры. Роль анекдота была достаточно существенной в реинтерпретации происходящего. Брежнев, например, всегда присутствовал как бы в двух ипостасях: Брежнев-1 выступал со страниц «Правды», а Брежнев-2 был героем анекдота. Если чтение по бумажке генсека могло вызывать несистемное отрицание, то уже с помощью анекдота это отрицание переводилось в разряд не случайного, а системного. Смех разрушал советский официоз, он может рассматриваться как инструментарий по размываемой идентичности, которая интенсивно насаждалась официальным путем.

Разрушению подвергались также ключевые понятия советского времени: кого должны были любить и кого ненавидеть советские люди. А. Кудинова также подчеркивает конкретные направления таких информационно-виртуальных ударов [9]. Например, акцент на том, что не было массового энтузиазма, а только руки репрессированных, что не было реального соцсоревнования и т. п. При этом реклама по поднятию потребительских аппетитов полностью совпадает с концепцией К. Мельника. Важным моментом стало лишение советских граждан образа будущего [10]. Оно оказалось возможным только в западном варианте.

Сегодняшнее состояние постсоциалистического информационного и виртуального пространств демонстрирует, что при отсутствии идеологического стержня здесь дуют все виды ветров. Кстати, возрождается интересная идея Г. Бейтсона, что будущая история формируется точками массовых обид [11]. Евреи сделали это с голокостом, армяне – с геноцидом армян. Украина или Прибалтика выписывают свое прошлое с точки зрения обид по отношению к России.

Россия во многом «перехватила» на себя модель мира СССР, в рамках которой остальные игроки постсоветского пространства не являются полноценными вне России. Как, например, пишет В. Ерофеев (мы приведем достаточно длинную цитату из его интервью, чтобы снять недомолвки): «Этот врожденный, подкожный, совершенно бессознательный империализм наших людей с особой страстью проявился в деле возврата к нам Украины. Мы все убеждены, что Украина – это наша краина и что ее отделение от нас было великим недоразумением и нуждается в коррекции. При этом мы даже не скрываем наше чувство превосходства перед нашим младшим братом, украинцем, или, скорее сказать, хохлом. Мы его зовем к себе как заблудшую овцу, и, когда эта овца к нам вернется, эту овцу нужно будет как следует взгреть. Эта веселая убежденность в том, что независимая Украина – только временное недоразумение, пронизывает практически все наше общество, и никто не задумывается над тем, что хохлам такое может быть не по душе. Мы не думаем про чужие души. Мы не думаем про души Кавказа, Средней Азии и Украины. Мы не думаем про души народов Балтии, потому что они тоже по странной случайности оказались бесхозными. Мы приберем всех к рукам. Наш имперский микроб остается с нами на долгие годы. Если не навсегда» [12].

Однако однотипно Ерофеев не видит и в случае самой России переход к иной модели мира без применения насильственных методов: «Российский народ не пропитан либеральными концепциями, а обладает своими сложными представлениями о добре и зле. И привнести европейскую концепцию невозможно – без определенного насилия. То есть, без Петра I ничего не получится» [13].