Войны новых технологий полностью

Есть физические действия, более выигрышные в медийном плане и менее выигрышные действия. Поле боя является только частью пространства, где добывается победа. Не менее значимым в современном мире стали медиавойны. Именно там происходит доказательство справедливости войны со своей стороны, которая и должна принести окончательную победу.

Можно вспомнить обратные примеры, когда проигранная медиавойна несла проигрыш и в физическом пространстве. Можно вспомнить следующее:

• вьетнамская война: та же модель, дополнительно это оказалось первой телевизионной войной, когда гражданское население увидели вблизи то, что до этого могли видеть только профессиональные военные;

• бархатные революции: власть – против свободы и демократии, население – за;

• цветные революции: власть – против свободы и демократии, население – за;

• эффект CNN: в прямом репортаже из Могадишо сомалийские военные протащили трупы американских солдат, Америка сворачивает операцию.

Во всех этих вариантах именно медийная картинка развернула ситуацию в пользу оппонентов власти. Очень часто это происходит, поскольку подключается не только население воюющих сторон, но и международные СМИ. Ситуация перестает быть «одноинтерпретированной». Возникает несколько альтернативных интерпретаций.

Феномен борьбы с альтернативными интерпретациями можно увидеть и во внутриполитической борьбе. Например, Россия запускает единый учебник истории, или готовится большое количество художественных фильмов-сериалов, призванных закрепить для массового сознания (но не для историков) единую интерпретацию советского периода (фильмы о Фурцевой, Жукове и т. п.).

И. Задорин видит эту проблему под углом введения новой легитимации: «Этот 20–22-летний цикл с чем-то особенным связан, это тот срок, когда появляется потребность в описании соответствующих событий уже в виде некоторого канона. А почему? Похоже, потому что к этому времени во взрослую и активную жизнь вступает новое поколение, у которого отсутствует собственный чувственный опыт восприятия тех событий и участия в них. Оно не связано никакими обязательствами с тем временем. Напротив, поколение, которое к настоящему времени доминирует в обществе (а это доминирование, как правило, является следствием как раз событий 20–25-летней давности), сильно заинтересовано в историческом обосновании своего доминирования, в постфактум-легитимизации своего положения в глазах нового поколения. И эта легитимизация проводится путем описания тех самых давних событий „так, как надо”» [11].

Перед нами возникает интересный феномен подмены памяти, который мы наблюдаем сегодня уже в отношении советской действительности. Реальная память в головах становится не так важной, как память препарированная, тиражируемая в массовой культуре. Например, диссидент, маргинализированный в советское время, становится главным действующим лицом в постсоветском описании того времени.

И это тоже вариант медиавойны, только внутренней, когда находящиеся у власти пытаются удержать свою интерпретацию не только современных, но и прошлых событий. Это делают СМИ, массовая культура, образование. Это вариант смысловых войн, поскольку действия идут на уровне интерпретаций: своя интерпретация усиливается и тиражируется, а «чужая» – уводится на периферию. И такая периферийная интерпретация уже не представляет опасности.