Ух, и сладкой она оказалась! Завела меня так, что я даже не понял ничего, когда городские стражники ворвались в каморку и стащили меня с визжащей от наслаждения дочурки! — Ольга передернула плечами от омерзения: раненый отец лежит в крови возле каморки, а родная дочь, предается любовным утехам, по другую сторону двери! О таком бесстыдстве и беспутстве — она даже и не слышала! Отвернулась в сторону и плюнула под ноги. Кудлатый понял:
— Княгиня! Ты ведь еще нашим богом не стала, но я готов перед тобой сейчас повиниться. Славных дел у тебя за плечами, уже сейчас много! Народ тебя чтит!
Виновен я, и приговор мирского судьи — считаю справедливым. Не должен любитель женского тела, такой как я, топтать жизненные тропинки. Боги это понимают, поэтому не прощают! Отгулял я свое! Сладость женского тела распробовал в полной мере, а в жизни не сделал ничего славного, хотя силушкой не обижен. Знать, выбрал до донышка, я свой беспутный срок. Пора и честь знать! — Кудлатый смотрел в сторону. Очи стали ясные, чистые. Ольга кивнула головой и перешла к следующей клетке.
Все трое смертников выглядели одинаково. Густо заросшие бородами лица, складки под очами, Грязные руки и лица; вонь, от давно немытых тел, неприятно щипала нос. Двое сидели по углам, один стоял. Ольга обратилась сразу ко всем:
— Ну а вы, детинушки! За что вас к конопляной петле пожаловали? Стоявший, повернулся к ней задом и высморкался себе под ноги. Заговорил сидящий, у которого была вырвана часть волос спереди головы:
— За неуёмную гордыню, Княгиня! Всех нас троих, зиму назад, зело обидел городской голова, вот мы и решили отомстить ему за несправедливость и унижение! Хотели его на колени поставить, да заставить прощение у каждого из нас просить. — Смертник замолчал и опустил голову. Ольга не стерпела:
— Ну а дальше что? Сказывай!
— А что, сказывать? Пришли ночью, деда, который подворье сторожил, палкой по голове тюкнули, он и ноги протянул. В терем пробрались, городского голову из пастели вытащили, на колени поставили. И тут он заартачился! Наотрез отказался прощение у нас просить! — Опять замолчал, но заговорил скоро и без понукания, отведя взор в сторону:
— У нас обида переросла в ярость. Не сговариваясь, кинулись к нему и топорами порубили.
— А родство, почто загубили? Они в чем повинны в вашей обиде? — Смертник вновь опустил голову и заговорил уже совсем тихо:
— Так они же при кончине своего батюшки присутствовали. Свидетели! Глядаки! Не можно было их в живых оставить! Ярость очи застлала, в головах от неё помутилось! Не ведали, что творим! — Вмешался старший стражник:
— Не слушай его, Княгиня! Врет он все, сволочь! Сегодня ночью, дознаватели, всю правду у них испытали!
Не было у них никакой обиды на городского голову. Они с ним и не встречались! Промышляли себе в тихую, у пристани, мелким грабежом. Без душегубства! Да на их беду, попались на очи варнаку Калине, ныне покойному. Он их и подговорил на смертоубийство, городского головы. За приличную мзду серебром! А до этого, они по его наущению, мирового судью кончили и в залив с каменюкой на ногах отправили, а по городу слух пустили, что он на охоту уехал. — Доклад старшего стражника Княгиня не дослушала, повелела важным голосом:
— Я все поняла! Этих троих — на площадь! Мой указ с приговором, скоро доставят тебе прямо туда. Этого — она кивнула на кудлатого женолюба — в цепи и в темницу. С ним решу опосля! — И поспешила к двери на крыльце, которая ведет в судебную палату.
В коридоре, который заканчивается помещением, где суд правит мировой судья Игрецкого княжества Архип, пройти удалось только при помощи личной охраны. Народу в коридоре было — тьма! Его охрана отжала к стенам, давая пройти Княгине.
При виде воительницы, Архип степенно покинул кресло, вышел из — за стола и склонился в глубоком земном поклоне. Ольга проследовала к другому креслу, стоящему поодаль, в углу горницы, под фикусом в огромной дубовой кадке. Оба окна были забраны внешней, кованной решеткой и до половины прикрыты тяжелыми, зелеными бархатными шторами. Тяжелая, деревянная мебель, намертво закреплена к полу. В настенных светильниках горели пять свечей. В помещении было светло и даже уютно. Архип разогнулся:
— Княгиня, творю суд над посадским мирянином Трешкой, который обвинен в поджоге избы соседа. Веду спрос и разбирательство злодеяния. Вину свою, мирянин признал полностью. Кается!
Перед столом, на массивном табурете, сидел худой, сморщенный мужичек с пегой бородой. Ольга села в кресло под фикусом и кивнула головой:
— Занимайся делом, мировой судья. На меня не обращай внимания.
— Дык, чего им заниматься? Уже все разобрали и порешили! Сосед, скотина, зимой передвинул межу между подворьями, на три сажени в свою выгоду. А он, решил челобитную не составлять, а самому с обидчиком разобраться. Деньгу на писца пожалел!
Поджег с двух углов избу соседскую, да неудачно! Весенний ливень огонь затушил. А сосед, на писца деньгу не пожалел. Вот дело о поджоге и возникло!
— И что порешили?
