— Не мельтеши, голубушка. Дай душе и телу прийти в себя. Настращала ты их зело. Время нужно, чтобы они снова вкус к жизни почувствовали. Бабья доля наша такая: еще не народившихся детей в облака провожать! Даже у таких знатных, такое, хоть и редко, но случается. У нас простых — много чаще!
Толи по хозяйству, толи на ниве живот перегрузишь — и вот тебе результат. Еще вчера плод под поневой трепыхался, к жизни готовился, а сегодня загас и навсегда упокоился. И ты его скидываешь: для нового место готовишь! Этого не родила — другой следом завяжется, которого ты доносишь и на свет белый выпустишь.
У тебя тот же случай, хотя ты жилы из себя, трудом праведным, не тянула. Не понравились твоей девочке переживания и сложности нашего мира, напугалась она этого, вот и решила погодить с рождением. Будет ждать, когда в твоей жизни, душевных тягот станет меньше, тогда она к тебе и вернется.
А ты наперед мысли настраивай! Тяжесть в себя пускай, когда душа на месте укрепилась, когда с миром людским в согласии живешь, когда в круге, народ с пониманием к тебе относится, и ты его тоже разумеешь. Иначе, конец может быть таким же плачевным.
Половину её слов Ольга не понимала: она давилась сухими слезами и без звука выла волчицей:
— Девочка! Моя не родившаяся дочка! Прости меня, если сможешь! Ты бы знала, как страшно понимать, что человек, подаривший тебя мне, по своей недалекости и слабой воле — забрал тебя на веки — вечные. Прости меня дочка за то, что я мучительно долго ищу оправдания его словам и поступкам, но найти их, у меня не получается.
Прости меня, родная, что не смогла оградить тебя надежным тыном от сумасбродства и жестокости твоего отца и ничтожного самообладания твоей матери. Нет нам прощения, и не будет, до тех пор, покуда мы живы.
Мохнатая чернота привычно, в очередной раз, обживала её сознание. Окружающее сворачивалось в кокон, прочно удерживая её внутри. Туннель! Позади темнота, впереди — слабый свет лучины, которая зажата в легкой, теплой, старческой длани.
Потому, что лучина не горела, а в горнице царил полумрак, Ольга поняла, что уже утро. Или вечер. Она совершенно не чувствовала времени!
В помещении, кроме неё, никого не было. В изголовье, на скамейке — кувшин накрытый белым полотенцем. По запаху — фруктовый взвар. Холодный.
Нацедила половину кружки и с удовольствием выпила. Вставать не хотелось, и в членах чувствовалась нешуточная слабость. Дрова в печи прогорели, но от неё шло блаженное тепло. Ольга натянула меховое покрывало, отвернулась к стенке и закрыла очи. Но вновь заснуть не удалось. В горнице появилась вчерашняя старушка. В руках, замотанный в полотенце, небольшой глиняный кувшин. Ольга оторвалась от подушки:
— Бабушка, скажи, как мне к тебе обращаться. Второй день вы за мной ухаживаешь, а я даже имени твоего не ведаю! — Старушка усмехнулась:
— Зови меня бабка Устинья. Так меня все кличут и я на это имя откликаюсь. А вот ухаживаю я за тобой не второй, а пятый день. Во сне ты сбилась в счете времени, и это лепота! Человеческое существо ищет жизненные силы там, где разум, день — ночь перестает различать. Где время, для божьего существа, как бы останавливается! Вот там — то и берутся силы для жизни. А сейчас — выпей это: пока отвар горячий. Оно тебе необходимо и через два дня, ты сможешь встать на ноги.
Ольга, обжигая губы, выпила почти половину кувшина горько — кислого напитка. В животе сразу разлилось живительное тепло. Во рту остался неприятный привкус, зато остальной организм взыграл бодростью. Ну, прямо хоть сейчас в сечу!
— Бабушка Устинья, а может быть ты знаешь, каково состояние Князя Романа?
— Конечно знаю: Я ведь и его настоем потчую и мокрые полотенца к левой зарнице прикладываю. Упал он неудачно, и об угол стола сподобился так приложиться, что синяк полностью лишил его обзора со стороны шуйцы. Два дня компрессы прикладывала. Сейчас око открылось, а синяк в желтяк превратился. Смотреть на него страшно! Вся левая сторона — сплошной желтый ковер с синими прожилками и полосами.
— Ну, это ничего! Красоваться ему не перед кем. Он из горницы совсем не выходит, и к себе, кроме меня, никого не допускает. Злой он на жизнь! Всем недовольный: — Устинья тяжело вздохнула:
— Червяк неверия в ем поселился. Точит его изнутри, покоя разуму не дает. А к хорошему, такой плотоядец, никогда не приводит. Сожрет он его, сточит в труху человеческую — Старушка вздохнула еще тоскливее. Ольга вторила ей.
После короткого сна Княгине стало легче. Слабость полностью не прошла, но она уже могла, без помощи Устиньи, вставать с лежанки по своим надобностям. Даже решила, после обеда, вызвать на доклад воеводу Демира. Но он её опередил: явился сам и еще до обеда.
Выглядел хмурым, чем — то озабоченным. Загудел с самого порога:
— Княгиня! Не обессудь: переживать вместе с тобой случившиеся — не буду. Знаю, что это лишнее! Тебе нисколечко не поможет, да и я, толком, тому не обучен!
