— Ну вот, — отец стоял посреди моей комнаты, уперев руки в бока, — так гораздо лучше!
Он передвинул всю мебель таким образом, чтобы впихнуть в комнату конструкцию из двух брусьев, собранную из списанного оборудования школьного спортзала. Тело моё, так долго находившееся без движения, превратилось в тряпку. Даже сидеть было тяжело. Странной казалась неспособность, например, сразу выдавить зубную пасту из тюбика или почесать нос.
— Ничего, Василёк, ты у меня еще танцевать будешь! — улыбнулся папа и взял со стола вибрирующий сотовый. — Егор. Что говорить-то?
— Сплю и буду спать до вечера.
— Духмяная…, — протянула Марья, прикрывая веки и наслаждаясь ароматом притирки, — славное снадобье будет.
Похвала была приятной, ведь Моревна наставник требовательный.
— Лешак жалится, будто ты всю избу заняла. Ему с людьми не с руки тереться.
— Ничего, скоро всех по домам отправлю. Мальчик только никак не поправится.
— Меньшенький?
— Да, — я устало опустилась на лавку, — мать не даёт заговоры творить.
— Открещивает от тебя. — Марья села рядом, от неё шёл странный неприятный запах. — Мы для них нечисть окаянная. Ништо, не горюй! Проведаю болезного твоего, подсоблю.
— Хорошо бы.
Из-за угла появился Колючкин и деловито проклацал коготками к миске с куриными потрошками.
— Весну чует, шуршит по углам, воли ищет. Ступай-ка с ним сон-травы насобирай, только цвет набрала. Да рукавички прихвати, не то ожжёшься!
Довольный Колючкин высовывал из-за пазухи свой любопытный нос, а я брела от проталины к проталине, выискивая фиолетовые с жёлтыми серединками мохнатенькие колокольчики подснежников-прострелов. Одуревшие от оттепели птицы наполняли лес звонким гомоном, мимо, заставив замереть от страха, неуклюже вздёрнув пятую точку, прошествовала рысь.
— Ну что, ёжик — ни головы, ни ножек, иди побегай! — еж ринулся вперёд с невероятной скоростью, и я не успела подняться с корточек, как он скрылся из виду.
Мне нравилось дышать оттаивающим воздухом весеннего леса. Корзина была почти полна, и можно было бы уже возвращаться, но не хотелось снова спускаться в Марьино подземелье. Да и в тереме покоя не было: Иван выжидал, бросая взгляды исподлобья, Ворон вздыхал, Моревна не сдавалась ни тому, ни другому.
Впавший в глубокую депрессию Мстислав лютовал на своей земле, присылая время от времени весточки, но не решаясь приблизиться к Марьиной вотчине, и мне было жаль незадачливого купчину, так и не сумевшего понять, как стать лучше себя прежнего.
Бредя вот так — без конкретной цели и направления, я вышла к проснувшемуся ручейку, искрящемуся на перекатах прозрачной водой. Хрустальная чистота пробивала себе дорогу в крупнозернистом снегу, и столько в этом было жизни и оптимизма, что я невольно улыбнулась. Рядом раздался громкий вздох.
— Доча, нельзя так с человеком. Не игрушка он, не прощелыга. Хороший крепкий парень. Работяга.
— А что ему говорить, пап? Я даже имени его не помнила, пока не подсказали.
Отец пожал плечами и принялся сворачивать провод от дрели.
— Жалко его.
— Жалко. Но он симпатичный мужик, найдёт себе кого-нибудь поздоровее и побогаче. Я тебя уверяю: пара месяцев, и на его шее повиснет какая-нибудь роковая блондинка.
— Ох, Жека! Зря наговариваешь, зря.
— Пап, давай больше не будем на эту тему. Лучше включи телевизор.
— Что, тебя никто из волчиц не выбрал? — я рассматривала профиль Меченого. — Не переживай, шрамы мужчин украшают, и волков тоже.
С интересом наблюдавший за журчавшей водой крупный волк поднял на меня свои жёлтые глаза.
— Да ладно уж, беги! Ничего со мной не случится. Ну правда! Беги!
Меченый нерешительно переступил передними лапами.
— Я тебя позову, если что. Честное слово!
Волк сорвался с места и помчался в чащу.
— А ежели медведь?
Сзади неслышно подошёл Волче, держащий на весу огромного тетерева с богатым белым подхвостьем и ярко-красными бровями.
— Люди страшнее.
— А и правда! — охотник повесил подбитую птицу на сосновый сук, нагнулся к ручью, зачерпнул горсть и сделал пару торопливых — пока вода не стекла сквозь пальцы — глотков.
— Зубы ломит, — словно сам себе заметил он и, резко заступая передо мною, спросил: — Не люб я тебе более, горюха? Глаз не кажешь, чванишься.
В синих очах отражалось небо с редкими пушинками облаков.
— Себя я ищу, добытчик. Может, и не такая я вовсе, как тебе вижусь. Пустая, никчёмная. Хожу по земле, а сгину — и следа не останется.
— Стало быть, вернуться хочешь. Как Мстислав, Малуша да Золик...
— Погоди! — я дернулась к повернувшемуся спиной охотнику, что уже взваливал на плечо большую птицу. — Как это Малуша? Золик? И откуда ты знаешь, кто и куда вернуться хочет? А? Волче?
Мне пришлось почти бежать за быстро шагающим мужчиной, который, я была в этом уверена, наслаждался произведённым эффектом.
— А это вот Таня. Молодая совсем.
— Причёска какая смешная!
