В ступке ничего не было. Я подняла глаза на Марью, которая сосредоточенно толкла и толкла невидимое снадобье. Лицо красавицы каменело равнодушием к происходящему.
— Всё ли по добру, горлица моя? — Иван не спешил покидать поле боя. — Вся в трудах, умаялась, поди?
— Пока я умаюсь, другая в домину ляжет! — синие очи сверкнули еле сдерживаемой яростью.
Похоже, нужно срочно ретироваться. Стараясь не привлекать внимания ссорящихся супругов, я выразительно глянула на Золика, но ворон демонстративно отвернулся и нахохлился. Мужчины сегодня неприятно удивляли.
Лишь закрыв за собой дверь, я смогла нормально вздохнуть. Не задался денёк, а нужно еще больных проведать.
— Это ничего еще не значит! — я упрямо смотрела перед собой, впервые, пожалуй, замечая вкрапления гальки, выбоины и трещины на асфальте старого тротуара. Коляску потряхивало на неровностях, но Егор маневрировал как мог.
— Это просто весна так действует!
— Но ты вспомнила? Вспомнила? — подскакивал рядом Мишка.
Ответ не был так очевиден, как того хотел брат. В момент головокружительного поцелуя голову пронзали вспышки света, образы, которым я не могла найти объяснения. Большое ветвистое дерево без листьев. Стая волков, несущаяся по снегу за санями, в которых сижу... я? Аромат кофе и бензина, узкие окна, в которых еле теплится свет уличных фонарей. Перебинтованная собака. Трасса и колёса большой машины, крутящиеся в воздухе прямо надо мной головой. Яблоко, уже кем-то надкушенное. Зелёное. Гладкое. Сова....
Всё это теснилось во мне, пугало, требовало разъяснений, но кто способен дать их? Больше не хотелось слушать версии даже от самых близких людей. Моя самость подпитывалась изнутри в том числе и памятью, и личными впечатлениями, и ощущениями. Но сейчас в голове бушевал полный хаос.
Грязная рука держала крепко, и было не очень понятно, намеренно или неосознанно раненый разбойник так сильно сжимал пальцы на моём запястье.
— Молви, кликуша, ведаешь ли, когда кончусь, а?
— Пусти! — почти ласково попросила я. — Не ведомо мне, не ведомо!
— Хвастаешь! — удовлетворённый своим разочарованием мужик разжал ладонь.
— А то! — теперь можно было спокойно поменять повязку.
— Сказывали, Мстиславке-купцу угоду творишь, прибыли кличешь. Накличь и мне добра!
Жаль было этого немолодого уже человека, жизнь которого не изобиловала счастьем, но я уже видела его судьбу — удар ножом в печень случится не так уж и скоро, но смерть будет достаточно быстрой. А еще в расстилающейся передо мной картине была старая хрущёвка и женщина, закрывающая лицо от свистящей в замахе тяжёлой пряжки солдатского ремня. Прозрачный экран треснул от надрывного крика, капли крови стекали по нему, ломаясь на сколах.
Дни тянулись невыносимо медленно, я готова была выть от беспомощности, но Эльмира — девушка, которая занималась со мною физиотерапией, на счастье была от природы оптимисткой и не давала разгуляться мрачным мыслям.
Вместе с нею мы радовались прогрессу, и хотя мышцы всё еще оставались дряблыми, я уже кое-что умела делать сама. А ведь когда-то в тренажёрном зале любовалась на свои хорошо проработанные рельефы. Смешно.
Егор приезжал через день, но больше не пытался поцеловать, всё чаще что-то обсуждал с отцом на кухне. На мои вопросы оба отшучивались и ссылались на Ромку-одноклассника, который постоянно латал мое "Рено". Они с Егором были коллегами, и якобы сейчас, когда финансов в нашей семье не хватало, Егор был готов взять на себя доведение до ума моей верной машинки.
Я делала вид, что верила, и мужчины снова закрывались «на чаёк».
Вопрос операции на колене мы еще не обсуждали, сперва нужно было привести в тонус весь организм, создать в нём запасы энергии и сил, выровнять биохимию, как говорила Эльмира.
И я в который раз сжимала в ладони упругий резиновый мячик.
— Глянь-ка то! — Марья вырвала меня из задумчивости. — Это что у нас за богатырь пузо на лавке мнёт?
Светлая голова ребенка, лежащая на согнутых руках, повернулась к ведунье.
— Вот, Марья Моревна, никак хворь не выходит. — я машинально положила ладонь на худенькую, чуть влажную спинку. — Гоним её, гоним прочь, да всё без толку!
— Гнать умеючи надобно! Дай-ка гляну! — мальчик засмущался, когда гостья стянула с него штаны и принялась рассматривать зеленовато-синюю, разбухшую как огромный чирий, рану.
В глазах Марьи я прочитала жестокий приговор. Мальчик не выкарабкается.
— Лешака позовём, заговорную песню мальцу споёт, чтобы не печалился. Дружок-то твой по лужам прыгает, а ты всё с ложки кашку уминаешь. Не к лицу молодцу!
У стола, сначала оглянувшись на ребенка, Марья шепнула:
— Мать зови, не жить ему. Пусть лучше дома...
— Неужели ничего сделать нельзя? Он же маленький совсем!
Моревна удивлённо посмотрела на меня, словно не веря ушам:
— Нешто маленьким в землю не ложиться? Всякому свой срок.
— Не дам я ему умереть, поняла! Яблоко дай!
— Негде взять, тебе последнее досталось, — прищур Марьи становился всё злее, — но коли печёшься о мальце, то так и быть — плескану ему живой водой.
