— Сгинешь и здесь, и там. И дружки твои тоже.
— Ты не посмеешь!
— Поглядим.
— Не посмеешь, я знаю. Ты ведь не такой, да? Не такой...
Совершенное мужское тело развернулось ко мне:
— Я буду таким, каким ты захочешь, горюха. Не для того я по земле рыскал, чтобы отступиться от предсказанного. Только дай воды напиться, Женя. Пить очень хочется.
— Марья говорила, что ты людей убиваешь, что смерть сеешь.
— Марья ли?
— Марья, тогда ещё она.
— Вона... — тот, кого я всё ещё называла Волче, скруглил спину и обхватил колени, как мёрзнущий после купания мальчишка на мостках у реки. — Прознала, стало быть. — он помолчал, покачался. — Я своё забираю, мне положенное. У каждого свой срок, горюха. Яговна сторожит ворота в моё царство, кому рано, тех восвояси отпускает, только сперва проверит, много ли вины да крови на человеке. В баньке её заговорённой вода особенная — всё покажет. Балует старуха, иного съесть норовит — в печке испечь. Мол землю топтать ему негоже, грязи округ себя много разбрасывает, пакости всякой. Вот только того огня многие миновали: старуху в устье запихают, заслоном прикроют, думают, погорела бабушка.
— А она? — мне страшно было перебивать, но, отвлекая внимание говорившего, я потихоньку надевала рубаху, отползала к лавке.
— Посидит, посидит, да и выпрыгнет. Дальше сторожит. Гости редко захаживают, так она сама в гости зазывать стала, побродит пособирает горемычных, да всем скопом сюда, на рубеж с моей вотчиной.
— Зоопарк, значит, устраиваете себе. Развлечение.
— А и то сказать, поживи-ка с её, погорюнься на крылечке, не то соскучишься — волком завоешь!
— Зачем ты... так. В чужом теле? Тоже скучно?
Собеседник помолчал, вздохнул.
— Эх, горюха! Верь — не верь, а как увидал в кликушестве тебя, так кровушка посохшая и взыграла. Названная ты мне, испокон веку жду, не чаял уже.
— Девица жданная... — мне становилось всё хуже. — Мстислав тоже?
— Догада.
— Это нечестно, знаешь? Это не по-людски.
— А я и не человек вовсе.
Перед глазами снова возникло сырое подземелье и мгновенный поцелуй, отвращение вызвало волну мурашек.
— Воды тебе не дам и жить с тобой не буду! Уходи прочь!
Волче поднялся и не спеша оделся. Только теперь я начинала замечать разницу в движениях, в повороте головы, в походке и даже в осанке. Запах...
— Напои меня, красна девица, вовеки твоим останусь.
— Куда? — Иван надменно поднял бровь.
— Вот сюда! — я ткнула пальцем в его солнечное сплетение. И велит оттуда, что делать и что говорить.
— Еха! — княжич ухватил себя за короткую бородку. — Не знали беды, не едали лебеды. Вызволить сумеем ли?
— Не знаю. Но народу там много.
— Пришлые должно.
— Может быть.
— А ты, — Иван был растерян и зол. — Зятёк докучливый, слово молвишь ли? Другие по домам разлетелись, под бок к жёнам, а ты возле топчешься. С чего бы?
Но Золик продолжал молчать.
— Ягу не убить, нужно что-то другое придумать. Ловушку, обманку. Не знаю... Хитрость.
— Головушку срубить — и вся недолга.
— Кому головушку?
— Марье.
— Ты что! Она же их как... как... как одежду надевает. Если голову отрубишь, то и Марья погибнет!
— Так тому и быть! Девок кругом — косой коси. А вдовцу и жалости отмерят. И ласки.
— И княжество в придачу, да? Ну ты и гад, Ванечка!
Но недобрый молодец уже удалялся в свои покои обдумывать убийство жены.
— Не бывать тому, — прошипел рядом Золик.
— Марья тебя за мужа не простит, — я положила руку на плечо Ворона Вороновича. — Его не тронь, нужно саму Моревну выручать. Ты сову ее не видел? Серебряную?
Золик поколебался пару секунд и достал из-за пазухи кончик крыла с несколькими оставшимися перьями.
— Яга? Вот тварь!
— Ягоду искать надобно.
— Какую ягоду?
— Волчью. На ней Яга заговоры творит.
— Ты откуда... Чёрт! Трасса, фура, полицейских убили. Ты?!
— Я, — восточный принц потряс головой, отгоняя то ли совесть, то ли воспоминания. — Трафик был налаженный. Гнали в Россию сырец, иногда героин. В ту ночь в придорожной кафешке бабушка-официантка выпить дала настоечки своей. — он глубоко вздохнул. — Свыкся тут, даже говорить стал совсем иначе.
— А как в ворона попал?
— Не помню. Знаю только, что тело не выбираешь. Можешь в своём остаться, а можешь, как Мстислав, в волка. Если вовремя не спохватишься, грязь из сея не вышибешь, то ноги не унесешь, теряешь себя, меняешься, пропадаешь. И даже не в говоре дело — память из тебя вымывается, умения, чувства прежние. Прорастаешь в этой землице и уже сдвинуться не можешь.
— Грязь смыть? Как? — в который раз я задавала себе один и тот же вопрос. — Почему я? Что, мало женщин делают аборты? Да таких почти вся страна!
— Не знаю, Женя. Я пробовал разное — заблудившихся детишек из чащобы выводил, девиц от насильников отбивал. Всё зря. А потом вот Марья... Это она мне все рассказала и объяснила, и про грехи, и про волчью ягоду.
— Весна же ещё! Снег лежит, Золик, какие ягоды?
— Одна ягода. Всего одна. Тогда и к Кощею на поклон идти не нужно.
— Только ничего не бойся, ладно? — Егор шел по коридору за каталкой, пока двери операционного блока мягко не сомкнулись перед ним.
— Ну, Евгения Николаевна, как настроение?
— Бодрое!
