– Чудовищем, – заканчивает Гашпар. – Как та ведьма в дерновом доме.
Вираг рассказывала истории о существах, похожих на девушек, которые двигались за деревьями, не имея тени, а их ноги не оставляли на земле следов. Их добычей становились наивные охотники и неудачливые лесорубы, которые бродят по лесу в сумерках в одиночестве. Я могу только догадываться, что её силы не хватило, чтобы удержать нас обоих одновременно. Мне почти хочется дико рассмеяться от облегчения, а потом меня вдруг наполняет горечь: я не должна была верить, что древнюю магию искоренили везде, кроме Кехси.
– Твои леса так же опасны, как и мои.
Он фыркает, соглашаясь.
Делаю ещё один судорожный вздох. Гашпар смотрит на меня, озабоченно хмуря брови, переводя взгляд с моего лица на маленькую ранку на горле. Я смотрю, как из уголка его рта капает что-то красное.
– У тебя кровь, – говорю я.
Он подносит затянутую в перчатку руку к губам, и его пальцы становятся влажными. Мрачно смотрит на меня.
– Как и у тебя.
– Знаю, – касаюсь раны на шее. – Ничего страшного.
– Нет. У тебя на губах.
Отираю губы тыльной стороной ладони, пачкая кожу. Что-то собирается у меня под языком, и я позволяю этому вытечь мне на подбородок. Влага тёмная, глянцево красная, как варёные вишни, на вкус – сладкая с остротой.
– Сок, – говорю я голосом, совсем не похожим на мой собственный.
Губы и подбородок Гашпара тоже измазаны им. Чувствую, как в животе скручивается жар, неожиданный и такой странный. На самом краю зрения что-то мерцает, когда я делаю шаг к нему, сжав пальцы.
Он смотрит на меня сверху вниз, колеблясь. Мне нравится видеть недоумение на его царственном лице, его смущённую нерешительность.
– Позволь я посмотрю.
Гашпар протягивает ко мне руку, убирает волосы с моей шеи, наклоняясь ближе, чтобы осмотреть рану. От этого боль полностью утихла. Я чувствую лишь нежное прикосновение его пальцев к горлу и подбородку.
– Ничего страшного, – повторяю я, и на этот раз мой голос не громче шёпота. – Я могу сделать себе и хуже.
Словно в доказательство поднимаю руку, странную и перекошенную, всего с четырьмя пальцами. Гашпар убирает ладонь, и мои волосы снова падают на шею.
– Ты хуже любого чудовища, это правда, – соглашается он и тихо смеётся, но взгляд остаётся серьёзным, почти торжественным.
В обычное время я могла бы разозлиться на его слова. Но сейчас чувствую лишь лёгкую дрожь в груди, пьянящую дрожь волнения, переплетённую со страхом – словно воздух сгущается в преддверии бури.
– И почему же?
– У тебя необыкновенная способность заставлять меня сомневаться в том, в чём прежде я был уверен, – отвечает он. – Последние полмесяца я боялся, что ты погубишь меня. И ты всё ещё можешь погубить.
Смеюсь в ответ, не слыша эха.
– Кажется, ты забываешь, кто ты. Ты – Охотник и принц, а я – просто волчица. Всю свою жизнь я боялась проснуться и увидеть тебя на пороге.
Гашпар сглатывает. Вижу, как его кадык подёргивается, а кожа покрыта полосами алого сока. Он разжимает пальцы, и топор выскальзывает из его руки с мягким стуком. Затем он поднимает руку и дёргает застёжку шаубе, позволяя тому соскользнуть к его ногам.
Смотрю на него, безоружного, без плаща, хотя челюсть его сжата всё с тем же упрямством. Помню, как смотрела на него у озера на границах Эзер Сема, когда мы оба тяжело дышали, скользкие от крови чудовищ, и ненависть прожигала меня насквозь. Без моей на то воли воспоминание раскалывается, и в чёрном пространстве расцветает другое: Гашпар обнимает меня в логове из корней, и я чувствую его нежное дыхание у самого уха. Те ночи среди льдов, тепло его тела рядом. То, как он перевязывал мою рану с досадливой нежностью, словно он сам не мог поверить в то, что делают его собственные руки.
Подхожу ближе к нему, почти к самому краю пропасти. Я могла бы перерезать ему горло – меня не остановит ни клинок, ни тяжёлый плащ. Может, в Кехси устроят пир в мою честь, если я вернусь туда с головой Охотника. Мои пальцы сжимают рукоять ножа.
– Значит, ты позволишь мне погубить тебя?
– Это будет справедливо, – с грустью говорит Гашпар. – Я должен упасть замертво за то, как сильно желаю тебя.
Его слова касаются чего-то сокровенного во мне – словно кремень – огнива. Этот безымянный жар, клубящийся и странный, обращается в чувство, которому я уже могу дать имя:
Выпускаю нож и обхватываю его лицо ладонями так сильно, что белеют костяшки пальцев. А потом касаюсь его губ своими.
Даже в этот миг я ожидаю, что он отшатнётся от меня. Чувствую миг его изумления, дрожь колебания, но почти сразу он отвечает на поцелуй так яростно, что потрясена уже я. Чувствую вкус сока на его губах, сладкий и острый одновременно, и когда капля стекает по его подбородку, ловлю её, ухмыляюсь, когда под движением моего языка он чуть вздрагивает.
