Мой гнев прогорел быстро, и на смену ему накатило отчаяние; вся моя порывистая уверенность увяла, как пшеничный стебель. Молчание дало разуму возможность пробежать по всему беспокойному кругу, и снова вернуться к предчувствию безнадёжности: я обрекла себя, решив идти прямо в руки врага. А наша встреча с тем созданием стоила мне даже хрупкой защиты, которую дарила близость Гашпара. Когда мы доберёмся до города, подозреваю, что он бросит меня навсегда.
Нутро наполняется постыдной затаённой болью. Я не должна оплакивать утрату благосклонности Охотника или с жадностью думать о его касаниях. У язычников нет ритуала покаяния, как у патрифидов – никаких исповедей с битьём челом об пол, – но мне всегда приходилось расплачиваться за свои ошибки по-другому. Теперь я почти мечтаю о побоях или о том, чтоб Вираг поручила мне самую отвратительную работу. Интересно, есть ли у Йехули способ убить и похоронить свою вину? Возможно, скоро я узнаю.
Или, возможно, раньше я умру. Гашпар внезапно останавливается, его конь артачится. Медленно подхожу к нему, как подходят к псу, который в любой момент может схватить. Когда я смотрю на его профиль, отливающий янтарём в полуденном солнечном свете, внутри у меня что-то сжимается. На его шее до сих пор красуется синяк в форме моих губ, упрямо фиолетовый.
– Что такое? – спрашиваю я. Голос у меня хриплый оттого, что я почти не говорила.
Гашпар поднимает взгляд, но не смотрит мне в глаза. Я помню, как очерчивала линию его скулы большим пальцем, как мои губы касались его века. Интересно, он тоже это вспоминает? Но его зубы стиснуты, а когда он говорит – в голосе снова звенит сталь Охотника.
– Это твой последний шанс, – говорит он. – Поверни, пощади себя.
Он сделал всё возможное, чтобы его слова не выдавали тревогу за меня; его взгляд холоден и непоколебим. Но я достаточно насмотрелась на его упорное притворство, чтобы распознать, как лживо это его равнодушие. Теперь я знаю, какие на вкус его губы. Я слышала его стоны у самого моего уха.
– Я поверну, если повернёшь и ты, – отвечаю я. – Вернусь в Кехси и буду наказана плетью, если только ты сбежишь в Родинъю и найдёшь какого-нибудь дружелюбного лорда, который приютит тебя. Как насчёт такой сделки?
Гашпар не отвечает, да я этого и не жду; он отворачивается от меня и пришпоривает коня, направляясь вдоль реки. Медленно подгоняю кобылу следом, чувствуя, как горит лицо. Память о его нежности ранит меня больше, чем желание. Я желала многих мужчин, которые грубо овладевали мной, а потом стыдились даже смотреть мне в глаза. Но я никогда не желала целовать их раны или обнажать перед ними свои собственные. Я считала себя наиболее искренней, когда свежевала крольчат или кипела злобой и ненавистью, но, возможно, та нежность – тоже искренняя. Интересно, насколько нежной я была бы, если б не прожила всю жизнь, боясь тростникового кнута Вираг, если б мне не угрожало постоянно синее пламя Котолин.
Но теперь это не так уж важно. Я должна отбросить любую нежность, точно старую омертвевшую кожу. Она лишь ослабит и истощит меня, когда мы доберёмся до Кирай Сека. Рядом со мной бурлит река; пенистые гребни волн радужно переливаются в лучах солнца. Гашпар отъехал далеко вперёд, так что теперь я едва могу разглядеть его, разве что если подниму ладонь, чтобы прикрыть глаза, и прищурюсь на ярком свету.
Я никогда не заслуживала носить волчий плащ меньше, чем теперь, но воспоминание всё равно поднимается во мне, обжигающее и солёное, как глоток морской воды. Если бы Гашпар разговаривал со мной, я бы рассказала ему последнюю историю: однажды Вильмёттен всё-таки
Вильмёттен не был воином. Он был лишь бардом, получившим благосклонность богов. И он спрашивал себя, как же убить такое создание, когда под рукой у него не было ничего, кроме пятиструнной кантеле, созданной для музыки, а не для войны. Иштен сказал ему, что он должен выковать меч.
– Но как? – спросил Вильмёттен. – У меня нет стали, которую я мог бы расплавить, и нет умения кузнеца. Да и как клинком можно убить такое чудовище?
– Ты выкуешь меч с благословения богов, – ответил Иштен. А потом он срезал себе ноготь и уронил его в Срединный Мир внизу. Тот был толстым и тяжёлым, словно сталь, и был выточен магией самого бога-отца. И поскольку ноготь был жертвой, жила в нём и смерть.
Вильмёттен мог сотворять огонь благодаря звезде, которую проглотил. За работой он пел – пел песнь битвы (слова которой были забыты людьми, а может, только Вираг). И когда он завершил ковку, песнь тоже завершилась.
