Но это лишь раскрепостило меня, как хорошее вино. Мои разум и тело принадлежали мне, как и мои бездумно блуждающие руки, и предательское напряжение меж бёдер. Бессмысленно и постыдно, но даже сейчас я не могу совладать с угасающим желанием, и сок всё ещё горит на губах.
– Думаешь, какая-то мёртвая тварь способна шевелить твоими губами и языком? – спрашиваю я, давясь смехом. – Возможно, её яд натолкнул тебя на эту мысль, но едва ли тебя можно было назвать безвольной обмякшей марионеткой. Честно говоря, «обмякший» – вообще не то слово, которым я обозначила бы…
– Замолчи, – рычит он, а лицо у него красное, как никогда раньше. Глаз прищурен, угольно-чёрный. Он поднимает с земли свою повязку и снова надевает на голову. – Если расскажешь об этом кому-нибудь, тебя просто назовут безумной.
От ледяной жестокости его слов у меня перехватывает дыхание. Смотрю, как он надевает шаубе и подхватывает топор. Стиснув зубы, отведя от меня взгляд, он опять воплощает собой Охотника – та же тёмная фигура, что являлась в моих самых жутких кошмарах и уж точно никогда – в моих похотливых фантазиях.
– Ещё один грех в твоём списке? – Голос у меня дрожит, а туника всё так же сползла, обнажая одну грудь. Натягиваю её, краснея, начиная осознавать боль от его отказа. – Когда поклонишься в ноги Иршеку, ты попросишь Крёстного Жизни простить тебя за поцелуй с волчицей? А как насчёт всех тех ночей, которые ты провёл, защищая её от холода? Там-то не было мёртвого чудовища, шевелившего твоими руками и ногами.
Его пальцы крепче сжимают рукоять топора. На миг мне кажется, что Охотник поднимет своё оружие на меня – даже после всего этого, после всех пройденных вместе миль и холодных ночей в Калеве, после того, как он очернил свою душу, спасая мне жизнь. Но Гашпар лишь смотрит на землю, а потом качает головой.
– Это были чары, – говорит он. – Почему ты пытаешься убедить меня в обратном? Ты – волчица, я – Охотник. Ты же сама раньше говорила, для тебя я не больше чем чудовище. Всё, что случилось, – наш общий позор.
Те крохотные крупицы разумного, что есть в его словах, тонут в кипении моей ярости. Когда я слышу, как он говорит этим тоном принца с его жестоким придворным красноречием, меня охватывает самое горькое и жестокое чувство. Почти без всяких колебаний я открываю старую рану, заставляя его разделить мою боль.
– Я – не настоящая волчица. Ты помнишь это с той ночи на Чёрном Озере. Я уже повернулась спиной к своему селению – я ведь не какая-нибудь тупая псина, бегущая обратно к своему злому хозяину за очередными побоями. И ты тоже не настоящий Охотник, за исключением твоего стыдливого благочестия и твоей рабской собачьей преданности отцу, который показывал тебе разве что остриё своего клинка.
Гашпар вздрагивает, но этого недостаточно, чтобы заставить меня пожалеть о жестокости моих слов. Отираю красный сок с губ и пытаюсь унять горячий клубок слёз внутри. Возможно, я желала поцеловать его, чтобы доказать, как мало меня заботил мой народ, и мамина коса в кармане, а ведь мамину жизнь оборвал какой-то Охотник по велению его отца. Может быть, я хотела забыть, что между этим местом и Кирай Секом я – не язычница и не Йехули, а просто глупая девчонка, находящая утешение в холодных мёртвых вещах. Может быть, я хотела, чтобы его прикосновение стёрло меня.
А может, наоборот, я желала, чтобы его поцелуй помог мне обрести форму, желала увидеть, как моё тело преображается под его ладонями. Я не знаю, кем я была с ним в эти последние недели, потакая каждому извращённому позыву, убивая жирных дремлющих кроликов и открыто заявляя, что ненавижу собственный народ. То было моё злобное «я», и возможно – наиболее истинное.
Гашпар встречается со мной взглядом; чёрный глаз блестит отражённым лунным светом. Он проводит ладонью по тёмным волосам – той же ладонью, которой сжимал моё бедро, притягивая ближе, не в силах насытиться этой близостью. Его лицо такое суровое, что на миг я и правда почти готова поверить, что произошедшее было лишь чарами алого сока на наших губах. Но когда он говорит, его голос пронизан тоской.
– Чего ты хочешь от меня? Ты меня уже погубила.
Недалеко от того места, где река Илет змеится, проходя через Кирай Сек, земля становится гладкой и плоской, а зелёная трава – мягкой, как лён, там, где она отмечает край Великой Степи. Великая Степь поглощает почти весь Акошвар, а также столицу и широкие плодородные луга, которые мерзанцы теперь пытаются завоевать и сжечь. Но на горизонте не горят вражеские огни, лишь темнеет зыбь нашего молчания, почти осязаемая. Никто из нас не проронил ни слова почти два полных дня.
