Узкая улочка выходит на открытый двор, обнесённый воротами из чёрного дерева. Здесь празднующие толпятся так тесно, вытягивая шеи, чтобы разглядеть что-то над головой друг друга, что я не могу продвинуть лошадь дальше. Соскальзываю с седла и проталкиваюсь плечом сквозь толпы, мимо добрых патрифидок в белых чепчиках и патрифидов с мрачными потными лицами. Запах поджаристого хлеба проносится мимо меня, смешанный с чем-то более отвратительным и страшным.
Оттесняю локтем ткачиху с шестью зубами, которая хмуро смотрит на меня и в отместку царапает мне руку. Почти не чувствую, как царапнули её ногти. Я проталкиваюсь и проталкиваюсь, пока не оказываюсь в самом начале толпы, глядя на квадратный двор, мощёный грязными серыми камнями. В центре – толпа Охотников, а между ними мужчина-Йехули, стоящий на трупе убитой свиньи.
Желудок у меня сжимается при виде этой сцены. Подношу ладонь ко рту, а к горлу подступает желчь.
Руки мужчины связаны за спиной длинной потрёпанной верёвкой, натянутой от его рывков. На нём такая же странная белая шляпа, как и на том юноше, которого я видела на Улице Йехули. Отсюда я вижу край его лица, бледного, как убывающая луна. У него длинный нос и кустистые седые брови, а подбородок вызывающе вскинут, словно он не в силах даже смотреть на спёкшуюся кровь под ногами.
Во дворе стоят ещё двое мужчин. Один – сгорбленный от старости, закутанный в унылые рыжевато-коричневые одежды патрифидского святого. Он моргает своими маленькими блестящими глазками, словно коричневый крот, а пальцы сжимают железную подвеску на шее.
Второй слишком молод, чтобы быть королём, но не эта мысль занимает меня сильнее всего. Всё, что приходит на ум, – это что передо мной самый прекрасный мужчина, какого мне только доводилось видеть. Он не старше Гашпара, с красивым, почти мальчишеским лицом, а его доломан цвета бархатного тёмного вечера. Его каштановые волосы свободными кудрями ниспадают на шею, словно в насмешку над остриженными головами Охотников вокруг него. Его кожа похожа на блестящий отполированный опал, а под пушистыми золотистыми ресницами сверкают голубые глаза. Когда он улыбается, на щеках появляются неровные ямочки – крохотный изъян на идеальном лице, при взгляде на которое перехватывает дыхание. И все остальные его черты рядом с этим маленьким несовершенством кажутся лишь прелестнее.
Этот мужчина прохаживается вокруг моего отца с грацией ястреба, который вот-вот схватит свою добычу.
– Тебе есть что сказать, Жидо Жигмонд, в ответ на эти обвинения? – спрашивает он чрезвычайно учтиво, словно осведомляется о цене какого-то желанного товара. – Признаёшься, что работал в последний День Господень?
– Мне
Я не слышу остальное. Гашпар толкает меня в бок, и его пальцы смыкаются на моём запястье.
– Ты должна уйти, – хрипло говорит он. – Хоть раз прислушайся к моему предупреждению, волчица. Прошу, сейчас же спрячь когти.
Мои четыре пальца сжимаются в кулак. Магия Эрдёга рядом – свернулась, как змея, готовая нанести удар. Но рваное отчаяние в голосе Гашпара останавливает меня – всего на мгновение, пока толпа не толкается вокруг нас.
– Такого рода судебные процессы не являются чем-то необычным, – быстро продолжает он, пока ему удаётся меня задержать. – Но они – насмешка над самими понятиями справедливости. Мужчины и женщины Йехули обвиняются в ряде преступлений, выдуманных, надуманных, а затем шествуют в цепях, чтобы толпа скрежетала зубами. Это – простой способ завоевать расположение крестьян, которые презирают Йехули.
Мои вены наливаются льдом.
– А свинья?..
Гашпар выдыхает.
– Писание Йехули запрещает им есть свинину или прикасаться к свиньям.
И в тот миг мне кажется, что меня действительно стошнит от запаха свиной крови и внутренностей, вьющегося в воздухе тяжёлым шлейфом. Злорадный тон Нандора касается меня, словно вода в холодном ручье, и я хватаюсь за руку Гашпара, чтобы не упасть. Под моим прикосновением он напрягается, но не отшатывается.
– Он не может, – выдавливаю я. – Прошу, ты должен что-то сказать. Должен остановить его.
– Твоему отцу не угрожает ничего серьёзного, по крайней мере пока, – отвечает Гашпар, но его голос чуть дрожит. – Наше несогласие с происходящим лучше выразить у подножия трона короля или позже, когда не будет публики, перед которой можно покрасоваться. Нандор не откажется от развлечения, пока полсотни крестьян наблюдают за унижением Йехули.
То, как ровно звучит его голос, как скупо разумно его предложение, заставляют мой взор помутиться от ярости. Нандор вполне мог бы быть Вираг, нависшей надо мной со своим тростниковым хлыстом, или Котолин – в них в глазах плещется тот же яд ликования. Выпускаю руку Гашпара со всей возможной резкостью, надеясь, что оставила следы.
– А ты способен пошевелиться и предотвратить несправедливость, только когда никто не смотрит? – спрашиваю я со всей возможной злостью, какую только могу из себя выжать. – Неудивительно, что народ предпочитает Нандора… он хотя бы не трус.
