Бурлящая толпа вносит нас через ворота. В Кирай Секе воняет так сильно, что жжёт в глазах – из каждого открытого окна и двери валит дым, от всех деревянных домов, которые лепятся друг к другу и наваливаются, словно неуклюже срубленные деревья. Улицы – твёрдая сухая земля, и с каждым шагом поднимается жёлтая пыль. Всю жизнь я представляла себе, что город окажется чистым и светлым, как лес в снегу, а его жители будут тучными и сытыми, словно медведи в зимних берлогах. Но Кирай Сек откровенно уродлив, как и его горожане. В их дёснах теснятся зубы, гнилые, как рушащиеся колокольни; их челюсти отвисли, как обветренные крыши их домов. Откуда-то издалека я слышу звон колокола, гул кузнечных мехов и поток проклятий, сыпящихся изо рта какого-то седого купца. Процессия течёт налево, по направлению к дворцу, но я останавливаю лошадь, растерянная, запыхавшаяся. В ушах звенит.
Гашпар тоже останавливается и повышает голос, чтобы перекрыть шум:
– Если хочешь найти своего отца, тебе придётся отправиться на Улицу Йехули. Это…
Но я не слышу остальных его слов, лишь вижу вдалеке два чёрных пятна, две фигуры на обсидианово-чёрных скакунах, несущихся сквозь толпу. Охотники.
Гашпар рядом со мной напрягается. Охотники направляются к нам, их взгляды пригвождают меня к месту, словно брошенные дротики. Гашпар подаётся ближе ко мне и яростно шепчет:
– Ни слова.
Из меня вырывается безумный смешок – я вне себя от ужаса.
– Ты действительно считаешь, что я собираюсь рассказывать о нашей интрижке, дурак? Как бы мне ни приятно было осознавать, что я запятнала твою чистоту, меня больше заботит, чтобы Охотничьи топоры не вонзились мне в спину.
Гашпар поджимает губы, подавленный.
– И ещё, – цежу я, – если хочешь убедить их, что не нарушал обета безбрачия, прикрой-ка синяк на шее.
Он становится пунцовым и дёргает за ворот шаубе. Через пару мгновений Охотники уже приближаются к нам; сильный ветер развевает их плащи. Оба коротко пострижены, с лицами худыми, как морды лисов посреди зимы. У одного отсутствует левое ухо.
Гашпар кивает каждому из них по очереди, всё ещё удерживая ладонь на шее сзади.
– Фарентс. Миклош.
Безухий, Фарентс, прищуривается.
– Барэнъя. Долго же тебя не было. Король уже полмесяца спрашивает про волчью девчонку, а твой брат почти дождался своего часа.
Меня поражает, как фамильярно Охотники обращаются к нему, законному принцу Ригорзага, но я стараюсь не выказывать ужаса.
– Знаю, – отвечает Гашпар. – Но теперь волчица у меня, и я отведу её во дворец, как только закончится пир.
Другой Охотник, Миклош, переводит взгляд с Гашпара на меня. И холод этого взгляда проникает сквозь мой волчий плащ, словно луч ледяного лунного света.
– А где остальные? Пехти и Фёрко, Имре…
Лицо Гашпара вдруг становится непроницаемым, плечи поднимаются, словно он борется с подступившим чувством вины. На какой-то безмолвный позорный миг мне почти хочется переложить бремя с его плеч на свои, взять на себя вину за их смерть, даже если это окончательно обречёт меня в глазах Охотников. Но Гашпар говорит первым.
– Мертвы, – бесцветным голосом отвечает он. – Чудовища Эзер Сема устроили засаду. Мы с волчицей едва выжили.
Словно их дёрнули за невидимые нити, оба Охотника вдруг прижимают два пальца к груди, прикрывают глаза в поминальной молитве, а когда снова открывают, Фарентс говорит:
– Три добрых патрифида погибли, и за что? Чтобы король мог получить сво…
– Осторожнее, – коротко говорит Гашпар, и Фарентс тут же замолкает. – Пока мой отец занимает трон, ваши клинки по-прежнему принадлежат ему согласно присяге.
– Да, и мы бы предпочли, чтобы он так и оставался на троне, несмотря на его склонность к языческой магии, – отвечает Миклош, бросив на меня ещё один тяжёлый взгляд. – В твоё отсутствие Нандор стал ещё невыносимее, Барэнъя. Ведёт себя как ребёнок, для которого этот город – игрушка, которой он не желает делиться. Ему будет неприятно снова тебя увидеть, но полагаю, этого удара будет достаточно, чтобы немного выбить его из колеи… пока. Ты должен добраться до дворца как можно быстрее.
У меня в горле застывает комок страха, но Гашпар даже не вздрагивает.
– Я пойду, как только разберусь с волчицей. Если найдёте графа Коронена – сможете остановить Нандора.
Фарентс склоняет голову в знак согласия. Они с Миклошем заставляют коней попятиться, а потом толпа уносит их прочь, как коряги по реке, бегущей к дворцу. Как только они уходят, Гашпар поворачивается ко мне, и его лицо снова становится жёстким.
– Я отведу тебя на Улицу Йехули, – говорит он бесстрастно, только во взгляде сверкает огонёк, похожий на пламя свечи, колеблемое ветром. – И оставлю тебя там, как только ты найдёшь своего отца.
Киваю, не веря самой себе, что смогу заговорить без слёз или не скажу что-нибудь ужасно глупое. Тот же колокол звонит снова, и этот звон эхом отдаётся в земле, вибрирует в моих пальцах рук и ног. Ветер доносит до нас запах пепла и дыма. В два оборота наматываю поводья на руку, направляя лошадь против течения толпы.
