Улица Йехули – тихая, словно зимнее утро в лесу, до того, как лисы в белых шаубе вылезают из своих логовищ. На верёвках, тянущихся от окна к окну, сушатся шерстяные чулки и муслиновые платья, трепеща в пустоте, словно призраки на прищепках. Я ожидала вспышку узнавания, некое озарение давно похороненного воспоминания, словно моя память должна вспыхнуть как спичка, но ничего подобного нет… Улица Йехули вьётся передо мной, и каждый приземистый серый дом похож на предыдущий, словно блеклые отпечатки пальцев на фоне темнеющего неба.
– А где все? – шепчу я. Тишина кажется небезопасной, и я не хочу её нарушать.
Гашпар хмурится, глядя на меня, и стискивает челюсти. Я отвлекаю его от его задачи, но не могу переживать ещё и за это – не когда у меня пересохло во рту, а сердце бешено колотится.
– Сегодня священный день для Йехули, – отвечает он. – В этот день их бог запрещает им трудиться.
– И все эти дома… – замолкаю, окидывая взглядом улицу, лачугу за лачугой.
– Дома Йехули. Им запрещено селиться в любой другой части города, кроме той, которую назначил сам король.
Ветер треплет мои волосы, развевает мех волчьего плаща. Мне невероятно холодно. И одна из мерзких песенок Котолин поднимается из недр памяти:
– Ты знаешь, где живёт мой отец? – спрашиваю я чуть слышно.
Я отмечаю момент, когда лицо Гашпара смягчается, и разжимаются зубы, но уже в следующий миг он снова становится суровым, будто только что вспомнил, что я должна быть ему отвратительна.
– Нет, – отвечает он. – Тебе придётся постучаться и посмотреть.
Здесь он должен был со мной распрощаться, уйти вниз по улице Йехули и скрыться, оставив меня на милость судьбы. Но Гашпар лишь неподвижно сидит на спине своего скакуна; его спина прямая, точно клинок. Волна горячей благодарности и болезненной нежности поднимается в груди, но я подавляю её.
Спрыгиваю с лошади; кровь грохочет в висках. Весь ужас ситуации снова и снова настигает меня, и мой разум полон мыслей о вырванных сердцах и печени, об отчаянных предупреждениях Вираг. Здесь, в Кирай Секе, мой волчий плащ вполне может стать саваном. Каждое мгновение без отца – это шанс для любого патрифида снести мне голову.
В яростной панике бросаюсь к ближайшей двери и грубо колочу в неё, потом отступаю, тяжело дыша. Через несколько мгновений дверь распахивается, старые петли скрипят. С порога на меня смотрит, моргая, коренастая женщина, держа под мышкой книгу с золотым обрезом.
– Что всё это значит? – сердито спрашивает она, и я её не виню. Я, должно быть, выгляжу полубезумной в своём волчьем плаще и тунике, испачканной алым соком.
Заставляю онемевшие губы шевелиться.
– Я ищу Жидо Жигмонда, – говорю я. – Это его дом? Вы не знаете…
Женщина сдавленно смеётся и захлопывает дверь прямо перед моим носом.
Всё происходит слишком быстро, я даже не успеваю осознать. Мой разум едва осмысливает её отказ, а ноги уже несут меня к следующему дому. Слышу, как Гашпар соскальзывает с коня, и к тому времени, как вторая дверь с грохотом распахивается, он уже стоит прямо у меня за спиной.
– Я ищу Жидо Жигмонда, – говорю я прежде, чем мужчина успевает заговорить. – Это его дом? Вы знаете, где он живёт?
У мужчины длинные вьющиеся чёрные волосы с серебряными нитями. Когда он открывает рот, я вижу, что один из его зубов покрыт серебром. Нащупываю в кармане монету, готовая показать её как немое, бесполезное подношение.
– Мы здесь все
А потом он закрывает дверь, не проронив больше ни слова. У меня подгибаются колени, когда я медленно поворачиваюсь к Гашпару. Лицо у меня горит, а горло сжимается от стыда и гнева.
– Почему ты мне не сказал? – требовательно спрашиваю я. – Хотел, чтобы я выглядела глупой простачкой, тупой волчицей, которую ты притащил из лесов, чтобы научить цивилизованности?
Некоторое время Гашпар не отвечает, лишь смотрит на меня, стиснув зубы. В его взгляде я вижу знакомый блеск печали.
– Я думал, ты знаешь, – наконец отвечает он. – Я и не подозревал, как мало тебе рассказывали о Йехули и о том, как они здесь живут.
Не хочу больше ничего слышать. Щёки у меня всё ещё горят, когда я поворачиваюсь на каблуках и направляюсь к следующему дому. Краска отслаивается от деревянных стен длинными красными языками, а у двери прибит какой-то предмет, похожий на серебряный свиток. На нём целая вязь букв Йехули, от которых слезятся глаза и мутнеет разум, словно я вглядываюсь в туманный силуэт на горизонте.
