— Ну какая теперь разница. — Коити проскальзывает губами от подбородка по моей шее, тянется расстегнуть блузку. — Не люблю спорить.
— Спасибо, что едешь. Эол хотел бы, чтобы мы увидели Нью-Йорк вместе. Он любил этот город.
Коити кивает и зарывается носом мне в шею. Тогда, на священной горе, единственный удар Каи — по Эолу — оказался смертельным. Мы с Коити так до конца и не оправились от этой потери, как и Алисия, не сумевшая с ним объясниться. Хоть я и сказала, что он её простил, — никакие слова не заменят разговора с глазу на глаз. Мы спонтанно договариваемся освободить следующий день и съездить на кладбище в Исэ. Поездка совсем некстати, перед Америкой дел невпроворот, но мы оба чувствуем потребность повидаться с Эолом.
Полную луну всё ещё видно из окна спальни. Полосы бледно-голубого света струятся по деревянному полу. Мы лежим, запутавшиеся в простынях, Коити уже дремлет, влажная кожа медленно остывает на прохладном воздухе. Я глажу его обнажённую грудь и улыбаюсь. Улыбка в этом мире — мой постоянный спутник. Наконец-то я нашла себя и нашла счастье. Наплевать, что этот мир нельзя подчинить одним законам, составить строгое расписание и добиться идеального порядка даже на прикроватной тумбочке. Главное, что у меня есть любовь и путешествия.
Нам с Коити лет по десять, мы идём на рыбалку — у него сеть, у меня удочка. На самом деле удочку смастерил он, просто сеть нести тяжелей. Солнце прыгает за зелёной листвой, ещё не жарко, и птицы заливаются утренними трелями.
Мы подходим к реке, вода белая от блеска — аж глаза режет, — поднимаемся вверх по течению вдали от деревни и даже ближайшего города. Находим свою любимую укромную заводь. Взрослые тут не рыбачат, потому что здесь водятся только очень мелкие рыбки. А мы с Коити больше балуемся, плещемся в воде, валяемся на песчаной отмели. Лазаем к бобровой плотине, но близко не подходим — побаиваемся. Обедаем рисовыми шариками, смеёмся, дышим полной грудью чистым, напоённым стрёкотом цикад и сладким ароматом космеи и клевера воздухом.
Засыпаем на жаре, а просыпаемся ещё больше измученные. Когда солнце в зените, духота изводит нас. Ещё и от матери достанется, что лицо потемнело. Она считает загорелую кожу непростительной, потому что мы с ней не работаем в поле. Чтобы охладиться, мы с Коити с разбегу ныряем прямо в кувшинки, ноги задевают водоросли и ил, мы визжим и смеёмся, а потом плывём к отмели, где ложимся так, чтоб одна голова торчала над водой, и болтаем. Нам всегда есть что обсудить: пойманного жука, красивую птицу, задания Кобаяси-сан. А ещё мы говорим о том, как отец Коити пьёт, как моя мама ругается с дедушкой. С Коити мне никогда не страшно, будто нам двоим весь мир по зубам.
Мы замираем и лежим неподвижно, пока маленькие мелкие рыбки не перестают нас бояться, словно мы два огромных валуна. Стараемся больше не хихикать, и крохи облепляют нас со всех сторон. Коити не выдерживает первым и хохочет во весь голос.
— Только взгляни на них! — наконец выдыхает он. — Такой переполох устроили. Настоящий хаос. Просто магия!
— Да это ты переполох устроил. — Я тоже смеюсь и брызгаю ему в лицо водой. — Зачем их перепугал? Мне нравилось смотреть!
Нам по двенадцать, сидим в лавке Кобаяси-сан. За окном неожиданно резко темнеет, налетает ветер, тяжёлые, набрякшие тучи извергают снег. Я слышала истории о том, что где-то на севере сугробы по пояс лежат почти всю зиму, но у нас в Соти снег — редкий гость. Обычно он тает, не успев коснуться земли. Дедушка говорит, это потому, что его согревает наше дыхание.
Мы заканчиваем дела в лавке, и Кобаяси-сан уговаривает нас остаться. Я пытаюсь отказаться, меня всегда ругают, если опаздываю к ужину, но лавочница настаивает — не хочет отпускать нас под снегом. Она наливает мисо-суп с тофу, чтобы согреться. Над ароматным солёным бульоном поднимается пар, пока мы едим.
— Здорово уметь вкусно готовить, хранить очаг, радовать близких, — шепчет Коити с лёгкой улыбкой. А потом, убаюканные вьюгой, сытые и спокойные, мы засыпаем, склонившись друг к другу.
Когда я просыпаюсь, укрытая одеялом, совсем темно. Коити нет. Думаю, что он ушёл домой и Кобаяси-сан легла спать, а меня будить не стала. Выхожу на крылечко и вдруг вижу его. Чёрный силуэт с бумажным фонариком; свет такой слабый, что едва выхватывает из черноты соседние дома. Но подсвеченное лицо видно хорошо. Фонарик Коити держит совсем близко — смотрит как заворожённый на медленные снежинки, что, кружась, спускаются с небес. Картина казалась бы недвижимой, если бы не эти маленькие, еле заметные проказники.
— Коити? Тебе не холодно?
— Магия! Миюки, посмотри! Как снежный хаос создаёт магию!
В его глазах пляшут отсветы огонька от фонарика с драконом, и ночь кажется волшебной.
