Если бы Вайлеману понадобилось отчётливо передать в статье, каким тоном она это произнесла, он бы написал слово «ОН» большими буквами: «ОН пожал мне руку».
– Ну и каков он?
Когда он был ещё молод, то есть в допотопные времена, он знал девушку, которая сходила с ума по Рою Блэку – интересно, кто-нибудь, кроме него, сейчас вспомнил бы это имя? – и эта девушка подробно рассказала ему на одном мероприятии, как это было, когда она после концерта получила от этого пустого болтуна автограф. «Уже по тому, как он посмотрел на меня, было ясно, что он может читать все мои мысли». Он тогда терпеливо выслушал эту историю в надежде, что если он сделает достаточно понимающее лицо, то малышка проводит его в постель или на худой конец на заднее сиденье машины. Но не сложилось, её тогда увёл какой-то тип, таскавший у себя на губах и в носу половину скобяной лавки всякого железа, большего контраста к такому манерному мямле, как Рой Блэк, и представить было нельзя. Нет, в женщинах он никогда толком не разбирался, хотя и пользовался иногда успехом.
И хотя коитус тогда не то что прервался, а попросту не состоялся, вспомнить об этом было всё-таки приятно, настолько приятно, что он пропустил половину из того, что ему с воодушевлением рассказывала, неожиданно разговорившись, секретарша. Она так увлечённо вещала о встрече с Волей, как тогдашняя девушка – как, бишь, её звали? – вещала о трёх секундах с Роем Блэком.
– От него исходило такое сияние, знаете, и это мне вовсе не почудилось. Столько ответственности на нём лежало, и всё равно он оставался совсем простым, скромным, такой же человек, как ты и я. Извините, господин Вайлеман. Как вы и я, конечно.
Определение «скромный» уж никак не было первым, какое пришло бы в голову Вайлеману в отношении бессменного президента конфедеративных демократов. Осознание власти проявилось у него с самого начала, и народность, которая так подчёркивалась в их рекламе – «Воля народа», – эта народность всегда казалась в нём искусственной, как будто человек специально заказал себе у самого дорогого портного плохо сидящий костюм, чтобы люди думали, что он одевается в дешёвом магазине готовой одежды. Он бы с удовольствием сказал это просветлённо улыбающейся секретарше, после долгого молчаливого ожидания ему просто не терпелось ввязаться в какую-нибудь свару, но зачем он будет портить ей радость? И он проглотил все злые высказывания в адрес Воли и только сказал:
– Да, я тоже всегда считал его очень скромным политиком.
Вот чем была хороша ирония: как правило, можно было положиться на то, что другой не понимает заднего смысла слов.
– Видите этот стул? – спросила секретарша, указав на своё кресло-вертушку. Когда она впервые произнесла фамилию Воли, она подскочила, то ли от воодушевления, то ли от благоговения. – Я бы уже давно получила другой, более новой модели, но я не хочу расстаться с этим. Он будет мой, пока я здесь работаю. А когда выйду на пенсию, возьму его с собой.
– Такой удобный? – Вайлеман почувствовал налёт зависти, что было не удивительно, с его-то измученным седалищем.
– ОН на нём сидел, – сказала секретарша и на сей раз однозначно использовала только большие буквы, тон её был полон такого благоговения, будто Воля с этого трона и впрямь исцелял прокажённых одним прикосновением, как это имел обыкновение делать Людовик XIV. – На моём стуле! Когда подписывал для меня плакат.
– А можно мне его попробовать? – спросил Вайлеман.
Секретарша Маркуса, теперь окончательно убедившись, что имеет дело с товарищем по вере, разрешила ему это жестом руки. Кресло – святой престол, подумал Вайлеман, с трудом подавляя улыбку, – было значительно удобнее, чем патриотическая мебель резной работы, на которой он провёл последние полчаса.
– Да, – сказал он, – это совершенно особое чувство.
И остался сидеть. На мониторе перед ним воин в штанах в красно-белую полоску занёс алебарду, а мигающая надпись вопрошала: “Game Over. New Game?”
Теперь, когда её стул внезапно оказался занят, секретарша в своей растерянности ещё больше походила на мышь, чем обычно, но она нашла выход, который позволил ей сделать вид, будто новое распределение мест с самого начала входило в её намерение.
– Хотите кофе?
– Ну, если вам не трудно.
– Нисколько не трудно. Простой? Двойной? С молоком? Со сливками? С сахаром?
Кофейная машина в этой приёмной имела такой сложный пульт управления, какого раньше не имели и космические корабли из научно-фантастических фильмов.
Поставив перед ним сваренный по его желанию – двойной, без сливок, без сахара – эспрессо, а письменный стол как бы само собой теперь стал его территорией, – она сказала, и Вайлеман мог бы поклясться, что она при этом покраснела:
– Господин Воля тогда взял две гильзы сахара.
– Я не такой сладкий.
Теперь она покраснела окончательно.
– Да, – сказала она, и голос её при этом слегка дрожал, – он сладкий, не правда ли?