Не следует портить иллюзии наивному человеку, тем более, когда он тебе только что сварил действительно хороший кофе, и поэтому Вайлеман не ответил, а лишь кивнул, так же, как он тогда понимающе кивал, когда та блондинка – её лицо он теперь уже не смог бы описать, но в цвете волос был уверен, – болтала о своём Рое Блэке.
Будь он лет на тридцать моложе, а IQ этой секретарши пунктов на тридцать выше, между ними могло бы завязаться что-то вроде флирта. Если бы в это мгновение из своего кабинета не вышел Маркус.
– Фройляйн Шварценбах, – укоризненно сказал он, – почему господин сидит на вашем месте?
Разговор между отцом и сыном с самого начала не сложился. Огромный кабинет Маркуса – три окна и две двери! – был не подходящим для доверительных бесед, и Вайлеман, как он ни пытался собраться, был с самого начала настроен брюзгливо, не только из-за долгого ожидания, но и потому, что Маркус окопался за своим письменным столом, в удобном, мягком начальственном кресле, а ему предложил лишь неудобный стул бедного грешника, хотя знал, что у отца проблемы с тазобедренным суставом и ему иногда мучительно сидеть. И за эту демонстративную невежливость тоже был в ответе Воля; сам Вайлеман, хотя и не был вхож в ту святая святых, несмотря на то, что сделал множество разнообразных интервью, но коллеги ему рассказывали, что великий председатель велел устроить своё рабочее место на подиуме – рассказывали по-разному: кто говорил о возвышении на несколько сантиметров, кто о полуметре, – так что каждый посетитель автоматически ощущал себя просителем, и каждый критический вопрос мутировал в униженное ходатайство; из бездны взываю к тебе, о Господи. Совсем уж до такого Маркус не дошёл, но демонстративно пустая поверхность огромного стола действовала как неприступная площадь перед крепостью, да, пожалуй, для такого действия и была предназначена. Маркус ещё в детстве был одновременно и задирой, и трусом – неблагоприятная комбинация для школьного двора, которая приносила ему регулярные синяки, а однажды разорванные брюки. Этот безрадостный опыт довольно рано привёл его к убеждению – нет, не привёл, а лишь укрепил его в той позиции, с которой он родился, – что мир хаотичен и бесчестен, и он, Маркус, единственный, кто выступает за право и порядок. Это влечение он теперь мог реализовать в своём Управлении правопорядка.
Вообще-то Вайлеман намеревался применить свою тефлоновую вежливость, в конце концов ведь он хотел просить сына об услуге, хотя ему было ясно, что в качестве платы за услугу ему придётся проглотить целую гору высокомерия. Всё имеет свою цену, и отцам приходится трудиться, чтобы загладить то, что у них есть сыновья. Кто это сказал? Вуди Аллен или Ницше, кто-то из них. Благие намерения – это одно, а действительность – другое дело, и когда Маркус потом сказал: «Итак?», всего лишь «Итак?», с этой интонацией, как будто взрослый здесь он, а Вайлеман – докучливый ребёнок, мешающий работе, вместо того, чтобы послушно сидеть в своей комнате и раскрашивать картинки; как Маркус потом, не получив от Вайлемана немедленного ответа, вопросительно поднял брови, в точности так, как он это делал ещё тинейджером, когда хотел дать понять своему отцу, каким тупым и отсталым он его считает, демонстративно сострадательное выражение лица, которое было обиднее, чем был бы любой «лошара»; как он потом отколол с лацкана значок с гербом Ааргау, дохнул на него и принялся полировать рукавом, как обычно делают, когда собеседник крадёт твоё время и тебе хочется занять потерянные секунды хоть чем-то полезным; как Маркус тем самым ясно дал ему понять, насколько он здесь нежелателен, это порвало у Вайлемана нить, и вместо того, чтобы – как было задумано – сначала начать разговор общими фразами, прокомментировать хорошую погоду или спросить Маркуса о здоровье, он выпалил неожиданно для самого себя:
– Если тебя не устраивает моё присутствие, я могу и уйти.
Что было, разумеется, худшим из возможных начальных ходов, но в своих разборках с Маркусом он ещё никогда не мог сохранять такое хладнокровие, как в шахматной партии.
Маркус, у которого был тонкий нюх на такие ситуации, знал, что первый балл достался ему, и победно улыбнулся, но улыбка была безрадостной, в ней не участвовали его глаза. Не так уж и ошибочно было его стремление занять пост где-то в задних комнатах политики; в прямых выборах у него не было бы никакого шанса; слишком мало он был способен симулировать интерес к другим людям.
– Я всегда рад тебя видеть, – сказал он, – но я бы предпочёл, чтобы ты заранее предупреждал меня о визите.
Что, естественно, означало: «К сожалению, ты всё ещё не знаешь правил приличного общества».
– Но раз уж ты здесь… – И без всякой утайки посмотрел на часы, чтобы уж точно дать понять, что он имел в виду.