Высокий вестибюль был погружён в сумерки – «погружён»? – автоматически переспросил он собственную мысленную формулировку, разве этот глагол не предполагает наличие жидкости? Ну и шут с ним. Немногие окна были вставлены высоко наверху; застройщик этого искусственного укреплённого замка Ури, вероятно, больше ценил облик крепости своей резиденции, чем дневной свет. На осторожные шаги Вайлемана в полутьме тотчас среагировал датчик движения и запустил включение целого ряда мерцающих неоновых трубок. Они были закреплены – надо было соединить нестильное с полезным – на витых подсвечниках, которые попарно торчали из стены между чеканными фамильными гербами, хотя к тому времени, когда здание строилось, уже давным-давно никто не освещал свои дома свечами. И сами гербы, в этом Вайлеман был убеждён, были тут лишь ради эффекта; и даже если специалист по геральдике не отыскал в этом роду никаких благородных предков, то ведь можно было просто заказать подходящие мотивы архитектору.
Холл был окружён галереей, к которой вела широкая лестница. Тогда, в период грюндерства, там наверху во время приёмов играл скрипичный квартет, теперь же был слышен детский хор, многоголосо утверждавший, что в движенье мельник жизнь ведёт, в движенье.
В середине помещения стояла круговая скамья с приподнятой центральной частью, радикально-красная обивка, покрытая пластиковым чехлом. На скамье лежал лысый старик, хотел, видимо, лишь откинуться на спинку, да заснул и при этом сполз набок. Его трость, дорогая вещь с серебряным набалдашником, валялась перед ним на полу. Старик храпел, и из его широко открытого рта свисала нить слюны. Вот поэтому и гигиеническая моющаяся синтетика поверх выцветшего бархата. У головы старика покоилось, кажется, спящее животное, кошка, подумал Вайлеман с первого взгляда, а потом присмотрелся – никакое не животное, а парик, сползший с голого черепа старика.
Персонала не было видно, и не у кого было спросить нужный кабинет. Он попробовал одну за другой четыре двери, выходящие в холл. На одной, правда, значилось: «Приём», но она оказалась запертой, и на стук никто не среагировал, вторая дверь скрывала стенной шкаф, в котором ждали своего применения моющие средства и большие упаковки туалетной бумаги, тогда как третья дверь вела в туалет. Кто-то – возможно, этот спящий старик – промахнулся мимо унитаза и оставил после себя жёлтую лужицу. Четвёртая дверь, рядом с которой автомат с напитками, мигая, требовал восполнения товара, была не только заперта, но и дополнительно защищена навесным замком; видимо, здесь хранились действительно ценные вещи, возможно, как раз восполнение для автомата.
Детский хор между тем перешёл к косцу Рамсейеру, фидери, фидера, фидерала-ла-ла, и какое-то время Вайлеману казалось, будто храп старика совпадал с ритмом песни, на каждом втором такте вдох и потом выдох.
В надежде встретить кого-то из персонала хотя бы наверху он начал подниматься по импозантным ступеням. Freitreppe, думал он, свободная лестница, хотя точно не мог бы определить, что обозначало это понятие, что-то благородное, так же как Freiherr, барон, отличался от обыкновенного Herr, господин. Подъём показался ему тяжёлым, причиной могло быть архитектурное влечение к старине или просто его чувствительный тазобедренный сустав.
Галерея вела вдоль ряда комнатных дверей, между которыми в вычурных рамах позировали исторические личности, своим различным костюмированием желая показать, что происходят из разных веков, хотя явно были написаны одним и тем же художником. Это определённо был дорогой художник; кто мог построить себе виллу в форме рыцарского замка, тот не стал бы жадничать и при покупке представительных предков.
Хор, к счастью, прекратил фидери-лалакать. Вайлеман никогда особо не любил детей; когда с ними, наконец, уже можно было говорить осмысленно, они входили в пубертатный возраст и возражали тебе из принципа. Даже и теперь, уже десятилетия назад свалив с плеч долг воспитателя, от одного представления о том, что ему пришлось бы сидеть на таком концерте среди публики и изображать из себя гордого отца, во рту у него появился противный привкус. К счастью, от таких вещей он был почти полностью избавлен, Маркус – thank God for small favours – никогда не проявлял интереса к игре в театре или к музицированию; лишь в детском саду ему пришлось однажды обрядиться в костюм мухомора – и то он расплакался при первых звуках песенки
На одной из дверей – она была чуть больше, чем остальные – висела табличка с надписью: «Пожалуйста, тихо!» Вайлеман как раз соображал, должен ли он, несмотря на это, постучаться, как за дверью опять запел хор. «Chumm, Bueb und lueg diis Ländli aa, wie das hät keis de Sääge!» В