При убитом – Ромул позаботился об этом – было при себе не только оружие, из которого был застрелен Рем, но и албанский паспорт, ясное доказательство того, что враждебный синдикат конкурентов и впрямь пытался вырвать бразды правления городом из рук местного подпольного промысла и ради этого не остановился перед кровавым преступлением.
В-четвёртых:
На похоронах Рема Ромул держал пламенную речь, то и дело срываясь в слёзы. В этой речи он призывал посланцев других банд сплотиться против албанской угрозы и сообща отомстить за смерть его брата.
И в-пятых – про это Лаукман рассказал лишь коротко, в последней главе; складывалось впечатление, что эта часть истории его не очень-то интересовала, – итак, в-пятых:
Трюк сработал, банды сплотились и выбрали Ромула своим вожаком, Capo dei tutti Capi, боссом всех боссов. «Он и поныне руководит всем преступным миром Цюриха, – так заканчивалась книга, – и поныне он носит траурную повязку на рукаве, в память о брате, которого сам убил».
Панихида по Моросани состоялась в Гроссмюнстере Цюриха, и прощальную речь держал Воля. Воля, который – один или в заговоре с другими – позаботился об убийстве Моросани, с невиновным эритрейцем в качестве предполагаемого убийцы; Воля, который тем самым покончил с борьбой за власть среди конфедеративных демократов и тем же разом одержал победу на выборах с большим перевесом. Воля народа.
Должно быть, они откупились от Лойхли весьма щедро, коли он совсем перестал писать и устранился из публичности, наверняка они и теперь оплачивали его дом престарелых, его портного и дантиста – вполне возможно, всё по статье официального бюджета со строчкой «Поддержка культуры». И никто про это ничего не знает.
Кроме меня, подумал Вайлеман. Дерендингера они устранили, но я-то ещё здесь.
Если только он всё это не выдумал себе.
Он и сам предпочёл бы, чтоб всё это было выдумкой, но увы, это было нечто большее, гораздо большее. Разумеется, не всякое совпадение обязательно является доказательством, таково было правило, которого он всегда придерживался, и конечно же бывают случайные совпадения, но если две истории настолько схожи, а главное – если кто-то приложил столько усилий для устранения одной из них, то было бы трусостью, вот именно, чистой воды трусостью отказаться дойти по логической цепочке до конца. Всё, что у него было поначалу – только обстоятельства, подозрение на взаимосвязь, но в конце концов Дерендингер охотился именно за этой историей, речь не могла идти ни о чём ином, он искал доказательства и вместе с тем догадывался, что это может быть опасно для него, хотел быть уверенным, что расследование не прекратится с его смертью, поэтому и приобщил его, Вайлемана, к этой истории, нажав на его самые чувствительные кнопки: честь, профессиональное достоинство и охотничий инстинкт. И Дерендингер теперь был мёртв, спрыгнул вниз с Линденхофа, как они утверждают и чего не может быть, Дерендингер был убит, его кровь вытекала из-под той парусины, Лиммат-клуб Цюрих, и с Вайлеманом это тоже могло произойти, потому что это было не какое-нибудь рядовое расследование, когда люди, которым ты наступаешь на пятки, самое большее грозят тебе, что если хоть слово будет опубликовано, они затаскают тебя по судам или позаботятся о том, чтобы тебя уволили.
Хорошо, что книгу у него уже не найдут.
Самое безумное заключалось вот в чём: не попытайся они стереть роман с лица земли, избавь они себя от всей этой игры в прятки – Вайлеман никогда бы не пришёл к мысли, даже за сто тысяч лет, что убийство Моросани совершилось совсем не так, как об этом говорилось в полицейских сводках. Какая-нибудь мелкая деталь, может, и оставалась необъяснённой, думал он, больше Дерендингеру не за чем было гоняться; может, полицейский стрелял в убийцу, когда тот уже хотел сдаться. Какая-нибудь неточность в порядке величин. И это тоже было бы сенсацией, о какой мечтает каждый журналист, и, если тот полицейский уже дослужился до большого чина, могло бы даже стать достаточной причиной для убийства. Если бы они совсем ничего не предпринимали, а положились на то, что роман исчезнет сам по себе, как и произошло, чуть было не произошло, выжди они немножко, пока последний экземпляр не будет впрессован в макулатуру, он бы никогда не пришёл к мысли искать книгу, он бы никогда её не прочитал и никогда не связал бы с событиями, происходившими тогда. В обращении уже не могло быть много экземпляров; как только кто-то решил осуществить действие романа, он первым делом должен был выкупить весь тираж. То, что Дерендингер где-то всё же наткнулся на
Неужто ему быть следующим на очереди?