«У меня голова идёт кругом». Эту формулировку Вайлеман всегда считал литературным штампом, но теперь с ним было именно так. У него кружилась голова, так кружилась, что ему хотелось только одного: лечь, поехать домой и уснуть. На несколько часов забыть обо всём. «Завтра мир будет казаться совсем другим», – всегда приговаривала его мать. Может, всему этому есть какое-то совсем простое объяснение, просто он не видит его. Может, слишком много событий произошло за сегодняшний день, может, ему примерещились призраки.
Нет, он видел не призраков, а Маркуса и Элизу, идущих рука об руку.
Теперь больше не думать об этом. Поехать в Швамендинген и лечь в постель, в свою неодолимо притягательную, удобную кровать.
Но здесь на холме, где влиятельные жители системой одностороннего движения избавили себя от всякого сквозного проезда, не проезжали никакие такси, а вызвать сюда машину он без мобильного телефона не мог. Но несколько шагов пешей прогулки, может, и не повредят ему, уговаривал он себя – теперь, когда дневная жара постепенно спадает, а дорога отсюда всегда под горку, можно и пройтись, не так уж далеко отсюда до Университетский улицы, а там уж точно будет стоянка такси.
Он дошёл почти до нижней станции фуникулёра. Его последней мыслью было перед тем, как у него потемнело перед глазами.
Аромат свежесваренного кофе привёл его в чувство.
– Мы продержим вас здесь под наблюдением ночь, – сказал врач, совсем юный ординатор, настолько юный, что короткие штанишки под его белым халатом вовсе не казались неожиданностью. Но Вайлеман чувствовал себя таким измождённым, что позволил бы себя лечить и пятилетнему с игрушечным набором медицинских инструментов, лишь бы ему дали возможность лежать не вставая.
Санитар покатил его в палату, и по дороге он снова не то заснул, не то впал в забытьё, всё ещё с капельницей в вене. Уже в больнице, когда он ненадолго очнулся, он ни слова не мог понять из того языка, которым они здесь пользовались, дегитратация, витальные параметры, кислородное насыщение; как будто все его познания в языке вышли из него с потом, а жалкие остатки пересохли. И на их вопросы он тоже не мог ответить: фамилия, адрес, страховая компания, всё это было для него непреодолимо сложно. Он пытался им сказать только одно: что он не Фишлин, но не смог вымолвить ни слова. Пришлось им порыться в его бумажнике, они нашли там журналистское удостоверение, он всё ещё таскал его с собой, хотя уже несколько лет не использовал, вдруг он снова пришёл в себя в больнице, медсестра обращалась к нему «господин Вайлеман».
– Подушка очень жёсткая, – сказал он, но вовсе не подушка давила ему на затылок, а повязка: должно быть, при падении он сильно грохнулся затылком о мостовую.
Его страховка – большего писака списанный на берег не мог себе позволить – покрывала лишь самое необходимое, «за это они положат тебя разве что в подсобке со швабрами, – как ему было сказано, – и больничный завхоз прооперирует тебя перочинным ножом». Однако очнулся он в одноместной палате, просторнее его домашней спальни, окно университетской больницы выходило в парк, а на подносе у его кровати стоял такой роскошный отельный завтрак, какого он не едал со времён своей последней командировки – в Берлин, насколько он помнил. Он алчно повернулся к еде и чуть не вырвал при этом иглу капельницы из вены. Ему принесли настоящий кофе, а не бурые помои, каких можно было ожидать в общей палате, а к этому ещё яйцо всмятку, йогурт, круассан, масло, мёд и три сорта конфитюра на выбор. Какое-то недоразумение, конечно, они по ошибке приняли его за какого-то частного пациента, но это была не его ошибка, а что съедено, то съедено. Он был голоден, причём сильно, это был хороший знак, да и в целом он чувствовал себя уже снова значительно лучше; конечно, вырывать деревья с корнем он бы не смог, но на маленький кустик сил бы хватило.
Принимая его за представителя лучших людей, его обслуживали здесь как в гранд-отеле; не успел он выпить свой кофе, как вошла милая пожилая дама – на бейджике с её именем значилось: «Ресторанная служба» – и спросила, не принести ли ему ещё кофе.
– Опять двойной эспрессо? Ваш сын сказал нам, что вы предпочитаете именно это.
– Мой сын?
– Да, который организовал для вас отдельную палату. Разве не прекрасно, когда дети так трогательно пекутся о своих родителях?
Завтрак после этого уже не казался ему таким вкусным.
Маркус?
Голова Вайлемана в минувшие бессознательные часы сделала было паузу, в которой она уже остро нуждалась, но теперь ему снова вспомнилось всё, что знали Маркус и Элиза и что могло означать лишь одно: что он не мог доверять сыну, собственному сыну, что следовало бы даже бояться его, как боишься тех вещей, которые должен был бы понимать, но всё равно не понимаешь.
Маркус знал, что Вайлеман попал сюда? Конечно, в больничном компьютере его имя появилось, а в Управлении правопорядка – чем уж там они занимаются – имеется доступ и к нему. Но разве это не означало, что Маркус за ним следил? Распорядился докладывать ему обо всём, что касалось его отца?