Маркус придержал дверь и что-то сказал внутрь подъезда. И потом…
Вайлеман автоматически отступил на шаг назад, так что больше не был виден со стороны её дома. И лишь осторожно выглядывал из-за угла.
И тут…
Элиза.
Она тоже приоделась для какого-то торжественного случая. Глубоко декольтированное платье цвета, который превосходно гармонировал с её рыжими волосами. Высокие каблуки.
В следующую среду, вспомнил Вайлеман, здесь в Цюрихе начнётся съезд делегатов партии конфедеративных демократов, как всегда в аккурат первого августа, в национальный День конфедерации, и в этой связи для участников проводились разнообразные общественные мероприятия. Может, они оба направлялись на одну из этих партийных вечеринок, Маркуса наверняка приглашают на такие.
Но Элиза?
Откуда они знают друг друга?
Издалека ему не было слышно, что ей сказал Маркус, но, видимо, что-то весёлое, потому что она рассмеялась. Совершенно естественным движением взяла Маркуса под руку, как это делают только с очень хорошо знакомым человеком. Повернула к нему голову, всё ещё смеясь.
За всю свою жизнь Маркус ещё ни разу не сказал ничего забавного.
Они шли под руку прямо в его сторону. Вайлеман за углом плотнее прижался к стене. Неужто они его увидели? Они остановились. У чёрного «мерседеса» дважды моргнули фары; Вайлеман и не знал, что у его сына есть такая элегантная машина. Может быть, служебная? Маркус открыл для Элизы переднюю пассажирскую дверцу – жестом, какой вообще не был свойствен Маркусу, он был – даже в своём ошеломлении Вайлеман подыскивал точное слово, – он был в стиле пламенеющей готики, да, пламенно-готическим жестом, как у любовника в романтической комедии. Элиза – и это тоже напомнило ему киносцену – садясь, высоко поддёрнула подол. И потом Маркус, закрыв её дверцу, обошёл автомобиль и сел за руль; цель он уже, как видно, запрограммировал, потому что машина тотчас тронулась, бесшумно покатилась мимо Вайлемана вдоль улицы, свернула за угол и скрылась.
Вайлеману пришлось опереться спиной о стену дома, чтобы не потерять равновесие. Неожиданность была слишком велика для него.
Не только неожиданность.
То, что Элиза и Маркус были знакомы, это было одно дело. Но вот то, что из этого следовало…
Познакомились они не только что, это явствовало из того, как они обращались друг с другом. Тогда, в случае Ханджина, когда он увидел обоих сообщников в фойе отеля, интимность между ними чувствовалась с первого взгляда. То, что он увидел теперь, не оставляло возможности другого толкования: двое выходили куда-то вместе не впервые. Они были слаженной парой, полной доверия друг к другу. Но если это так, то Элиза не могла не знать, что Маркус – его сын. Должно быть, она знала об этом всё это время. И тем не менее: тогда, когда они вместе рассуждали, кто бы мог идентифицировать неизвестную фигуру на фотомонтаже, и он рассказал ей про Маркуса и про его работу в Управлении правопорядка, то она сказала: «А я и не знала, что у тебя есть сын». Среагировала удивлённо.
Разыграла перед ним удивление.
То есть обманула его.
Но зачем?
И если они знали друг друга, продолжал вращаться дальше ротор его мыслительной машины, если они были так интимно близки, как видно по их обращению друг с другом, тогда это означало…
Тогда это означало…
Тогда Маркус знал о его расследовании. Должен был знать уже при его визите в Управление правопорядка, а Маркус входил в число людей, кому ни в коем случае нельзя было знать об этом. Тогда в своём кабинете он не подал виду, но это не значило, что он был не в курсе, наоборот. Если Элиза предупредила его – что уж там за отношения были между ними, – то Маркус должен был повести себя именно так, будто визит отца был для него полной неожиданностью, должен был спросить – именно так, как он и сделал, – чего Вайлеману нужно от него, должен был как бы поверить той уловке, что речь идёт о фотографии для книги по шахматам. Это был единственно возможный вывод – он точно знал, о чём идёт речь на самом деле; При том что про себя потешался над отцом и его наивной попыткой лжи. Такая двойная игра была очень в духе Маркуса.
Но Элиза?
Вайлеман доверял ей, а делать этого было нельзя.
Никто иной как она навела его на этот случай, она сама заговорила с ним у выхода из крематория, тогда, после панихиды, мол, Дерендингер поначалу был её клиентом, а потом стал другом, так она сказала, он подарил ей пачули и роман Цезаря Лаукмана, она якобы даже была у него дома, хотя обычно принимала своих клиентов только у себя.
Так она говорила.
Если всё не так, если она всё наврала: откуда тогда она могла знать о розысках, которые вёл Дерендингер? Для чего она подтолкнула его на дальнейшие розыски? И – это был вопрос, на который он вообще не находил ответа: если уже было известно, что именно он разнюхивает эту старую историю, то почему тогда пришлось погибнуть Фишлину? Неужто со всем этим как-то связан и Маркус? Его сын?