– Может, есть что-то в рамках города, где ты мог бы применить твоё влияние.
– Я посмотрю. Подумаю.
– Очень мило с твоей стороны.
Их разговор – или, если Вайлеман правильно истолковал ситуацию, их обмен враньём – становился всё более унылым и затухал, как старомодные часы, которые забыли завести. Они сказали почти в один голос:
– Ну, тогда… – И Маркус уже встал и повернулся к двери. – Если тебе что-нибудь ещё понадобится…
– За мной здесь очень хороший уход. Спасибо тебе за такую палату.
– Но это же само собой разумеется, – с этим последним враньём Маркус вышел за дверь.
Вайлеман выждал пару секунд. Потом сбросил с кровати ноги и поднялся. У него это хорошо получилось, и голова не кружилась, вопреки его опасениям. Волоча за собой стойку с капельницей, он доковылял до шкафа, в котором должна была висеть его одежда. В кармане спортивной куртки он нашёл нужную бумажку и двинулся обратно к кровати.
В этом люксовом отделении в палате был даже телефон – вероятно, для того, чтобы частные пациенты могли генерировать своими заказами дополнительный оборот. Вайлеман набрал номер, записанный на бумажке.
– Это Курт, – сказал он. – Послушай-ка, Труди, со мной тут приключилась одна глупость.
Квартира Труди была обставлена чисто в стиле шведского барокко; не только шкафы и стеллажи происходили из IKEA, но просто-напросто всё. Её первый муж, тот, что с язвой желудка, был вдохновенным мастером по дому, как она рассказала, и очень любил что-нибудь собирать и сколачивать.
После нескольких дней, прожитых у неё, Вайлеман знал всю историю жизни Труди; её монолог журчал, никем не перебиваемый, как репортаж спортивного комментатора во время вялой игры. Может, потому её покойные супруги и смотрели с таким унынием из своих портретных рам; поскольку его гостеприимная хозяйка каждому предмету обстановки со всей серьёзностью искусствоведа давала его корректное шведское имя, Вай-леман уже выучил, что рамки для фотографий принадлежали к модели «сильверхьёден».
К счастью, Труди и не ждала ответов, речь была для неё сольной формой искусства, её не обязательно было слушать, а если тебе в это время было о чём подумать, перманентное вербальное орошение вообще не причиняло никаких неудобств. Да и к травяным чаям, которые она заваривала для него в своей беспощадной заботе, Вайлеман уже почти привык. Такие приступы слабости имели свою положительную сторону, было хорошо предаться чужим заботам, полностью сложив с себя обязанность контроля. Он не мог припомнить, когда такое было с ним в последний раз; от этого впадаешь чуть ли не в наркотическую зависимость. Однажды, когда Труди укрыла ему ноги пледом, он сказал:
– Я чувствую себя пациентом в Волшебной горе.
И она посмотрела на него непонимающе. Она жила в мире без книг; Томасом Манном она интересовалась бы только в том случае, если бы его произведения можно было купить в IKEA.
Нет, она не была его идеалом женщины – да для такого мизантропа, как он, пожалуй, и не существовало такого идеала, – но он был ей благодарен за преданную готовность помочь. Когда он позвонил ей из больницы, достаточно было заикнуться о том, что ему «хорошо бы сменить обои», и в качестве проформы спросить, не знает ли она какой-нибудь санаторий, где он мог бы поваляться несколько дней. А дальше всё пошло как по маслу. Ему не пришлось просить её о приюте, она предложила сама, пусть, может, и в надежде когда-нибудь приколоть себе четвёртый значок с гербом кантона. Но даже если она и рисовала себе в мечтах нечто такое, это было ничем не хуже, чем его старческие фантазии насчёт того, что когда-нибудь он и Элиза…
Нет, он не хотел думать об Элизе. Его голова не хотела в этом участвовать. К счастью он – как временный квартирант Труди – пока что исчез из мира, компьютер Маркуса – или чей там ещё, кто бы ни искал его – пусть хоть с ног собьётся, не отыщет его. Здесь у него было то, в чём он нуждался больше всего: время отлежаться, чтобы потом, когда все от него отстанут, спокойно подумать обо всём случившемся и наметить себе следующие шаги. Но только не сейчас. Он чувствовал себя как его собственный компьютер, который уже вошёл в преклонные года и время от времени просто прекращал работу и от перегрузки зависал. Тогда помогало лишь одно: отключить систему, отвлечься на что-нибудь другое и только после перерыва снова её запустить. Может быть, это сработает и с его головой.
Иногда он был даже благодарен, когда Труди его просвещала, объясняя ему разницу между отварами бузины и мальвы, или рассказывала о какой-нибудь встрече в универсаме, «негр, представь себе, и говорил на бернском диалекте, я и не знала, что такое возможно». Это было всё равно что включить дома радио – не для того, чтобы послушать какую-то передачу, а чтобы заглушить неприятные звуки из соседней квартиры; не важно было, что там шло, лишь бы отвлекало.
А ему необходимо было отвлечься, отвлечься от всех вопросов, на которые он не знал ответа.