Или ему позвонили отсюда, из больницы? Но с чего бы вдруг они делали это? О его родстве с Маркусом в его журналистском удостоверении не упоминалось. Окей, Вайлеманов не так много, как песка в море, но всё равно никто не станет обзванивать весь список из телефонной книги, хотя книги как таковой уже давно не существует. Но ещё более странно то, что Маркус так трогательно о нём позаботился, отдельная палата и всё такое. Как если бы собака кошке занесла свежую мышь из чистой любви.
Или то, что продуцировал его мозг, было уже паранойей? Может, он несправедлив к Маркусу? Может, есть какое-то более безобидное объяснение. У Маркуса мог быть знакомый, работающий в этой больнице, который случайно увидел в списке поступивших фамилию Вайлеман и дал знать Маркусу, а его сын как только услышал про «несчастный случай», так сразу забеспокоился. Может, у него куда более тонкие чувства, чем он имеет право показать, и так невыносимо он ведёт себя лишь потому, что не хочет признаться, как важен для него отец.
Может быть.
Или – это подошло бы ему больше – Маркус просто хотел произвести впечатление на Вайлемана. Альфа что-то делает для омеги. Наверняка он нашёл какую-нибудь финансовую уловку, чтобы оплачивать дополнительные расходы не из своего кармана, прибег к какому-нибудь общественному фонду, хотел за счёт чужих денег сыграть в филантропа.
Или…
Стук в дверь прервал круговорот его мыслей. Но не успел он сказать «войдите!», как в комнате уже опять стояла та дама из «Ресторанной службы», но принесла она не второй эспрессо, а улыбнулась ему и сказала:
– Приятный сюрприз, господин Вайлеман. К нам посетители. Сейчас я принесу вазу.
Многозанятый Маркус и вправду нашёл время взглянуть на своего отца и действительно принёс букет, летние цветы, которые для него наверняка купила его фройляйн Шварценбах. Он небрежно бросил эту больничную растительность на ночной столик, придвинул стул к кровати и спросил:
– Что ж ты такое творишь?
Можно было бы принять этот вопрос за сочувствие, сын беспокоится за отца, но действительно ли это было посещение больного или за этим крылось что-то совсем другое?
– Всего лишь приступ слабости, – осторожно сказал Вайлеман. – Просто вчера было жарковато для меня. Но ведь ничего же страшного не случилось.
– Санитарам пришлось собирать тебя по частям. На Гайсберг-вег, как мне сказали. Кстати, где это?
Если это ловушка, то она была поставлена неловко. Такой информационный фрик как Маркус, естественно, тут же посмотрел на плане города, где находится этот Гайсберг-вег.
– Недалеко от нижней станции фуникулёра. Я был на Риги-блик, немного погулял по хорошей погоде и потом по глупости решил спуститься пешком. Видимо, переоценил свои силы.
– А как ты попал наверх? – Вопрос был задан как бы рассеянно. Когда Маркус не хотел показать, насколько это важно для него, он всегда так делал, ещё в детстве.
– Должен признаться: я поехал туда зайцем. Сперва на трамвае, а потом и на фуникулёре. Не заявляй на меня, пожалуйста, в транспортное управление. Только когда я уже сел в трамвай, я заметил, что при мне нет моего проездного. Он у меня торчал в футляре мобильника, а мобильник я… К старости становишься забывчивым.
Когда едешь зайцем, твои передвижения нельзя отследить.
– Ты вышел из дома без мобильника? – Маркус спросил это так возмущённо, как будто Вайлеман вышел из дому без штанов. То ли он так тревожился за него – «Пожилой господин всегда должен иметь при себе телефон!» – то ли его вопрос был задан на засыпку, а сам-то он точно знал, что мобильник уехал в Женеву?
– Извини, – сказал Вайлеман.
– Почему ты не попросил, чтоб позвонили хотя бы из больницы и сказали, что тебе нужна помощь? Если бы я совершенно случайно не… – Он не договорил фразу до конца. Может, не придумал убедительной случайности.
– Я не хотел тебя беспокоить. Я же знаю, сколько у тебя дел. Заседания до поздней ночи.
– Вчера как раз не было проблем. Я весь вечер сидел дома и смотрел телевизор.
Разумеется. В белом смокинге. Только так и одеваются, когда хотят удобно расположиться на диване. Грубо сработанная ложь. Но Маркус не мог знать, что Вайлеман его вчера видел.
– Кроме того, я оступился. Ты уже давно утверждаешь, что я упал на голову, и на сей раз это правда: я упал на голову.
Если бы Вайлеману требовалось ещё одно доказательство притворства сына, то сейчас он его получил. Маркус, который никогда не находил смешными словесные игры своего отца, на сей раз от души рассмеялся. Или всё-таки не от души, а как человек, не имеющий привычки смеяться.
– Но тебе не надо беспокоиться. Это всего лишь ушиб.
– И что дальше?
У Вайлемана было время подумать над своим ответом, поскольку дама из ресторанной службы явилась с вазой, чтобы поставить в неё цветы. Только когда она снова ушла, он сказал:
– Я не знаю, хорошо ли это, если я и дальше буду жить один. Пожалуй, будет разумнее, если я начну подыскивать себе дом престарелых.
Испытал ли его сын облегчение при этих словах? Или это только почудилось Вайлеману?
– Если я могу тебе в этом помочь…