– Осторожно! – Кто-то схватил его за локоть и дёрнул назад так, что он оступился и упал. Его чуть было не задавил фургон, хотя в последний момент автоматически сработали тормоза. Водитель – почему всё ещё говорили «водитель», когда машины давно уже ездили сами? – крикнул что-то из открытого окна, для Вайлемана это звучало как чужой язык – английский преподавал когда-то Фишлин, английский и историю, – и потом земля продолжала вертеться своим ходом, а над ним склонилась молодая женщина – Элиза? Нет, конечно, не Элиза – и тревожно спросила:
– С вами всё в порядке?
Вайлеман, не в силах сдержаться, рассмеялся, настолько абсурдным был этот вопрос, ничего не в порядке, всё наоборот, он попытался встать, но снова плюхнулся на задницу, смеясь и над этим тоже, пока не выступили слёзы.
Пусть люди думают, что он плачет от смеха.
Его спасительница помогла ему подняться, их головы на какой-то момент сблизились, и она скривилась, учуяв его дыхание, два ликёра на травах из Бургкеллера и ещё пиво, которым он запил свою колбаску-гриль.
– Я не хотел пить, – сказал он; ему было ужасно важно, чтобы эта молодая женщина, которую он совсем не знал, не думала о нём плохо, – но мне пришлось за Труди, она не пьёт алкоголь.
– Средь бела дня! – Она укоризненно покачала головой. – В вашем возрасте и среди бела дня!
Вытерла руки о свои джинсы, как будто они испачкались от прикосновения к нему, закинула сумку на плечо и ушла, быстрее – показалось Вайлеману, – чем обычно ходят по улице.
Ему пришлось сперва сориентироваться, оглядеться, где он вообще очутился. После известия о смерти Фишлина он был в таком шоке, настолько углубился в свои мысли, что больше не воспринимал окружающее; должно быть, он шёл по Нойгассе, не зная куда, тем же путём, как после своего первого посещения Брокенхауса, снова дошёл до Лангштрассе и там направился прямо через проезжую часть, не посмотрев ни влево, ни вправо. И не заметил фургон.
Лучше бы он меня задавил, думал Вайлеман. Это решило бы множество проблем, в первую очередь для людей, ответственных за то, чтобы никто не узнал, как на самом деле обстояло дело с убийством Моросани. Прискорбный случай, гласил бы полицейский отчёт, как прискорбным случаем была и смерть Фишлина. Пиф-паф – и нету.
У объединения прессы наверняка долгосрочный договор на поставку траурных букетов, включая бело-голубой бант. Последний привет. Достаточно позвонить в магазин и сказать: «Ещё один, пожалуйста». Может, какая-нибудь газета закажет некролог, «максимум десять тысяч знаков, не такая уж важная персона». Но с тех пор, как Дерендингера больше нет, вряд ли ещё найдётся автор, которому не придётся объяснять, почему у Вайлемана было прозвище Киловатт.
Маркус всплакнёт, получив известие – эта мысль напомнила Вайлеману, что надо стереть слёзы с лица, действительно нельзя, чтобы люди видели его жалкий скулёж, – да, его сын всплакнёт, не из скорби, а только потому, что от него ждут слёз в такой ситуации, шмыгнет носом пару раз в угоду публике – и перейдёт к повестке дня.
Грустить по нему никто не будет. Дорис разве что, если он вообще хоть как-то ещё интересен ей. После развода он так же мало беспокоился о ней, как и она о нём. Вот интересно, если люди давно разведены и муж умирает – она тогда всё равно считается вдовой?
Труди пару дней прождала бы его звонка, а потом оставила надежду, без особого сожаления, он ведь наверняка уже не первый, с кем она промахивается в своей охоте за третьим мужем. Может, у неё и на случай такого разочарования найдётся специальный травяной чай.
Элиза? А она-то при чём? Общие розыски для неё закончились. «Нам следует подвести черту под этой темой», – сказала она.
И всё-таки… Элиза была единственным человеком, с которым он мог бы поговорить об этой ситуации.
Он взял такси, хотя они и были слишком дороги.