Уклониться от травяного сока ему не удалось. Вкус был именно таким, как его описала Труди.
– Так, – сказала она, – а теперь мне надо в кухню, приготовить тебе на ужин что-то вкусное. Тебе ведь надо укреплять силы. Я включу тебе телевизор, чтобы ты не скучал без меня.
Показывали репортаж с партийного съезда конфедеративных демократов, пока ещё не торжественную мессу, как все называли главное мероприятие, оно было назначено только на послезавтра, на 31 июля, а сейчас шли подготовительные заседания, на которых доступ к микрофону на стадионе Халлен получали не такие уж важные партийные кадры. Оратора, который держал речь на сей раз, Вайлеман не знал; они все были для него на одно лицо, те же галстуки, те же коротко остриженные волосы, те же фразы. Речь шла о смертной казни – референт избегал этих слов и говорил лишь о «высшей мере наказания», – и о том, почему её возобновление является гуманитарным долгом; запирать человека до скончания его дней – это бессмысленная жестокость, к тому же непоследовательная: цель защитить население достигается смертной казнью быстрее и надёжнее. Свою речь он закончил, как это часто бывает у конфедеративных демократов, слоганом, который хорошо подходил для речёвки, и делегаты поддержали оратора и скандировали: «Быстро и навечно не значит бессердечно!» Не надо было слыть политическим пророком, чтобы предсказать, что предложение о внесении соответствующей народной инициативы будет принято собранием единогласно.
– О чём они говорят? – спросила Труди, ненадолго отойдя от плиты.
В телевизоре уже следующий оратор почти в точности повторял речь своего предшественника.
– О смертной казни.
– Самое время её ввести наконец, – сказала Труди. – Я видела в Обозрении сюжет из тюрьмы, и знаешь, что они там делают? Они там занимаются спортом, это ж надо такое, убийцы и насильники живут там как в отеле. На наши налоги. Всё-таки будет куда лучше, если с ними будет разговор короткий, ты так не считаешь?
– Ты хочешь сказать: быстро и навечно не значит бессердечно?
– Вот именно, – сказала Труди. – Не могу надивиться, как красиво ты умеешь это формулировать.
Когда на следующий день Вайлеман проснулся, он был в квартире один. Он проспал долго; видимо, политические мероприятия по телевизору способствуют ночному покою. На подносе с его завтраком лежала записка: «Я в парикмахерской, хочу хорошо выглядеть для тебя». Он не смог бы описать, как выглядела причёска Труди, есть такие люди, подумал он, у которых вообще нет причёски, а просто только волосы.
Чай, который она для него приготовила, он взял с собой в ванную и две трети его вылил в унитаз, но не весь; было бы недостоверно, что он выпил целую кружку. А если бы она и поверила, то немедленно сварила бы ему следующий чайник этого отвара, «коль он тебе так понравился». Его попытки перенацелить Труди на кофе потерпели жалкое поражение; в этом домохозяйстве, ориентированном на здоровый образ жизни – ещё хорошо, что не на вегетарианский, – он с таким же успехом мог бы попросить себе чашку экстракта мышьяка.
– Посидеть за кофе я могу разве что где-то вне дома, надо ведь время от времени и нагрешить, – сказала она. И он как-то приспособился и сделал вид, будто она обратила его в чаепоклонники; с тех пор, как он водворился у Труди, притворство давалось ему автоматически и вроде бы убедительно. Либо она была слишком наивна, либо у него был врождённый талант к вранью – так или иначе, но надолго это было бы слишком утомительно – всё время разыгрывать перед нею Курта, не имеющего ничего общего с Куртом Вайлеманом.
Долго ему не продержаться, Гулливер ведь тоже не остался до конца жизни в Лилипутии. Но куда было деваться Вайлеману? Обстоятельства – и его собственная неосторожность – вогнали его в безвыходное положение, и хотя он в последний момент нашёл мышиную норку, чтоб юркнуть туда, но теперь боялся выглянуть наружу, потому что не знал, где его подстерегает кошка.
И лучшие речевые образы у меня уже тоже закончились, автоматически пожаловался он сам на себя.