Я отпираю дверь и медленно ее открываю. Я высовываю голову наружу, оглядывая коридор вдоль и поперек.
Я разочарована, но не удивлена, обнаружив, что Яков сидит рядом с моей дверью, прислонившись спиной к стене и положив руки на колени. На его лице нет ни облегчения, ни триумфа, ни раздражения. Он просто смотрит на меня с этой своей пустой маской на лице.
Он не пытается прорваться мимо меня или протиснуться внутрь. Он сидит молча, выжидая, как послушная собака, которой и в голову не придет укусить руку хозяина.
— Я тебя терпеть не могу, — говорю я ему.
— Я знаю, — отвечает он.
Я разворачиваюсь и возвращаюсь в квартиру, оставляя за собой открытую дверь.
Я сижу у кухонного острова, скрестив ноги и сложив руки на мраморной столешнице. Яков ставит передо мной пакет с едой, за которым я его послала, и отходит в сторону, оглядываясь по сторонам. Он совсем не выглядит рассерженным из-за того, что я пыталась его обмануть, или из-за того, что заставила его ждать так долго, но я и не ожидала этого.
— Неужели у тебя в жизни нет ничего лучше, чем делать все, что говорит тебе мой брат? — спрашиваю я его с пораженным вздохом.
Он пожимает плечами. — Скучный месяц.
— Полагаю, для тебя каждый месяц — скучный, — отвечаю я с ухмылкой.
В Якове есть что-то такое, что заставляет меня выплеснуть на него все, что у меня есть. Когда мне было шестнадцать, желание причинить ему боль было подобно зуду, а сейчас это похоже на старую зависимость, которая вспыхнула с новой силой.
— Что бы тебе ни сказал Закари, он почти наверняка раздул все до неузнаваемости, — огрызаюсь я. — Так что если ты думаешь, что будешь защищать меня от армии преследователей, похитителей и растлителей, как воин в одной из твоих дурацких видеоигр, то тебя ждет большое разочарование.
Я жду его ответа. Он молча смотрит на меня какое-то мгновение, этот ужасный взгляд, словно падаешь в черный пруд и погружаешься в какую-то зияющую бездну. Я отвожу взгляд первой.
— Он сказал, что кто-то вломился в квартиру и оставил розы, — говорит он.
— И ты думаешь, что переехать ко мне — это разумная реакция на такую глупость?
— Ты испугалась?
Я смотрю на него — не на его глаза. На него. Его неровная стрижка, как будто он сам сделал ее в зеркале общественного туалета. Татуировки, выглядывающие из-под одежды: крылья ворона, обвивающие его шею со спины, колючки на шее, цифры на тыльной стороне пальцев, о которых он всегда отказывался мне рассказывать. Его кожаная куртка и черные ботинки, поношенные почти до дыр.
На нем нет новых синяков, только старые шрамы на лице и твердые струпья на костяшках пальцев. Но он все равно выглядит грубо — он всегда выглядит так грубо. Его отец — олигарх, черт возьми. Я проверила его — Павел Кавинский. Когда мне было шестнадцать, я прочитала о нем все, что мог, дошло до того, что я нашла русские статьи и прогнала их через онлайн-переводчик.
Яков Кавински — не какой-нибудь нищий из жестокого квартала: его отец — один из самых влиятельных людей в России, причастный ко всему — от политики до недвижимости и торговли оружием.
Так почему же Яков всегда выглядит таким подавленным, усталым, одичавшим?
Я ненавижу его. Всегда ненавидела, а теперь, когда мы стали старше, ненавижу еще больше. Яков выглядит и чувствует себя так, словно он принадлежит другому миру, словно он не должен стоять здесь, в моей прекрасной квартире, среди старинных книг, позолоченных канделябров Людовика XVI и букетов свежих пионов, и спрашивать меня о страхе.
Я лгу ему в лицо. — Конечно, я не боялась. Думаешь, это первый раз, когда парень присылает мне розы?
— Я думал, это первый раз, когда парень вломился к тебе домой.
Я закатываю глаза и бросаю на него укоризненный взгляд. — Хочешь верь, хочешь нет, Яков, но некоторые мужчины не уважают потребность женщин в уединении.
Он фыркает от смеха и подходит ближе.
— Помоги мне поймать этого парня, — говорит он. — А потом я смогу съебаться обратно в свою конуру. Верно?
Я облизываю губы и в первый раз за все это время колеблюсь. Ненавижу, что Яков никогда мне не врет — это всегда выбивает меня из колеи. Потому что если он говорит, что уйдет после того, как мы поймаем преследователя, значит, он говорит правду.
И не то чтобы я была разочарована или расстроена, когда он уйдет.
И все же.
Его слова навевают на меня тоску, от которой у меня сводит горло. Я делаю глоток вина, и моя рука дрожит. Яков молчит.
Проходит мгновение, и тишина становится громкой. Но я позволяю ему пройти, чтобы дать себе время сглотнуть эмоции, чтобы убедиться, что могу говорить, не срывая голос.
— Я не знаю, кто это, — признаюсь я. — Если бы я знала, я бы тебе сказала. Но я действительно не имею ни малейшего представления.
— У тебя есть подозреваемые?
Я опустила взгляд на свой бокал с вином. — Большинство мужчин способны быть тайными психопатами, так что, полагаю, можно сказать, что каждый мужчина, с которым я встречалась, технически является подозреваемым.
— Длинный список?
Он не задает этот вопрос, как будто пытается выяснить, спала ли я с кем-то еще. Скорее всего, ему все равно.