Роли переменились. Пагель еще дрожит, возбужденный пережитым приключением, страхом поражения, он только что испытал чувство опасности, поэтому в предполагаемых врагах видит опасных злодеев, чуть ли не преступников. Любая мера против них представляется ему оправданной. Штудман же, бывший свидетелем того, как тридцать человек, безобидных словно бараны, испугались портсигара, думает, что и дела их безобидны. Вся эта история выеденного яйца не стоит.
А между тем ни один из них, ни Штудман, ни Пагель, не был прав. Ясно, что альтлоэвцы не были преступниками. Совершенно так же ясно, что они твердо решили не голодать, добывая себе пропитание где можно, раз купить ничего нельзя. Первое нападение они восприняли чуть ли не добродушно, второе могло их обозлить, ожесточить.
Они голодали - а рядом было огромное имение, где все произрастало в изобилии. Ничтожная частичка урожая, клочок поля могли утолить их голод, заглушить вечно гложущую их заботу. "Много ли козе нужно, ротмистр и не заметит, - говорили они. - Что для него мешок картошки? Этой весной он отправил тысячи центнеров мороженой картошки на крахмальный завод! В прошлом году убрали совсем сырую рожь, молотить нельзя было. Вся сгнила потом на помойку выбросили!"
Пока на их заработок можно было купить насущно необходимое, они покупали, на чужое не зарились. Бывали, правда, лодыри, те всегда поворовывали, так ведь на то они и лодыри - такая про них и слава шла. А теперь ничего не купишь... Да еще эта война - каких только не было постановлений, - человеку этого ни в голове удержать, ни выдержать... Продукты по карточкам, а что с них толку - голодай да дохни с голоду. Многие мужчины побывали на фронте, где "самоснабжение" было в порядке вещей. Мораль постепенно стала менее строгой, уже не считалось зазорным преступать законы. Зазорным считалось только попасться при этом. "Смотри, не попадись!" - это ставшее привычным выражение указывало на падение нравов. Все спуталось, никто ничего не понимал. Война все еще продолжалась. Несмотря на заключение мира, француз все еще был врагом. Он вступил в Рурскую область, говорили, что там творится бог знает что.
Как могли люди думать иначе, чем они думали, поступать иначе, чем они поступали? Проходя мимо виллы и заслышав звон тарелок, они говорили: "Он небось не голодает! Что мы - меньше его работаем, что ли? Нет, мы работаем больше! Почему это нам голодать, а ему нет?"
Из таких рассуждений рождалась ненависть. Услышь они этот же звон тарелок десять лет назад, они бы сказали: "Он-то небось телятину жрет, а у нас солонина как солома стала". То была зависть; но зависть не из тех чувств, что вооружают для борьбы, а тот, кто крепко ненавидит, тот и борется крепко!
На этот раз они попались, попались в первый раз, поэтому они пошли без сопротивления. Пять минут спустя они уже болтали и смеялись. По крайности что-то новое, ночное приключение! Ничего им за это не будет! Подумаешь, свекольная ботва!
Они заговаривали с Вольфгангом, спрашивали:
- Ну, а дальше что? Подумаешь, свекольная ботва! Ну, запишете нас по фамилии, подадите в суд, дескать, воровали на поле. Раньше за это полагалось три марки, теперь полагается несколько миллионов. А дальше что? Пока мы уплатим штраф, он уже ничего не будет стоить, ни пфеннига, - мы и сдачи не потребуем, - вот как мало это стоит. Есть из-за чего стрельбу подымать!
- Молчать! - сердито приказал Пагель. - Следующий раз в воздух стрелять не будем.
- Из-за свекольной-то ботвы калечить людей? Так вот вы какой! Хорошо хоть узнали. Другие тоже стрелять умеют!
- Тише, болван! - крикнули остальные. - О таких делах не говорят.
- Смирно! - резко крикнул Пагель. Ему почудились на дороге люди. А что, если это были ротмистр с женой? Не может быть! Он сказал бы несколько слов благодарности.
До имения дошли в известном порядке. Теперь, когда было приказано опорожнить перед коровником корзины, поднялась ругань. Люди были уверены, что заплатят штраф, зато заберут домой ботву.
- Чем теперь козу кормить?
- Скотина ведь не понимает. Просит корму.
- Что же, нам опять на добычу идти!
- Тише, болван!
Добродушия как не бывало; сердито, грубо, злобно, возмущенно называли они свои фамилии. Но все же называли. Ковалевскому ни разу не пришлось толкать Штудмана в бок.
- Следующий раз вам меня не накрыть, - заявил один.
- Запишите: Георг Шварц второй, господин управляющий, - сказал другой. - Не забудьте поставить "второй". Не хочу, чтобы двоюродному брату пришлось с таким дерьмом путаться.
- Следующий, - устало сказал Штудман. - Пагель, нельзя ли немножко поскорей. Следующий!
И наконец-то:
- Спокойной ночи, Ковалевский. Да, да, большое спасибо. У вас, надеюсь, не будет неприятностей?
- Нет - у меня не будет. Спокойной ночи.
И вот они остались вдвоем - Штудман и Пагель. На письменном столе в беспорядке набросаны бумаги, прекрасно натертый пол конторы испачкан и весь в песке. Под ногами скрипит при каждом шаге.
Штудман встал из-за письменного стола, посмотрел в лицо Пагелю и сказал:
