- Собственно говоря, в девять часов мы вышли из дому в довольно веселом настроении, а?
- Да, и дорога была приятная, несмотря на ваше объяснение с приказчиком.
- Вот ведь не умещается это у него в голове. И у них в голове тоже не умещается. Совсем как в Берлине в гостинице: все, что мы делаем, для них только придирки, подлость.
- Вы слишком многого требуете, Штудман, в конце концов они не могут иначе.
- Да, не могут, но...
- Но?
Штудман не ответил. Он встал, прошелся по комнате, высунулся в окно. Немного спустя Штудман отвернулся от окна и сказал вполголоса, словно про себя:
- Нет, он не придет...
- Кто не придет? Вы кого-нибудь ждете?
- Ах... - сказал Штудман уклончиво. Но потом передумал. - В конце концов нашей сегодняшней удачей мы обязаны главным образом вам, Пагель. Я думал, ротмистр зайдет поблагодарить нас, вернее, вас.
- Ротмистр?
- Вы его не заметили?
- Мне показалось... на дороге... так это, правда, был он?
- Да, это был он. Он постарался стушеваться. Я заговорил с ним, но ему это было явно неприятно. Добряку Праквицу не хотелось, чтобы его видели...
- Как же так? - удивленно спросил Пагель. - Ведь он как раз требует, чтобы мы прекратили воровство на поле.
- Ну конечно. Но прекратить его обязаны мы! Мы, Пагель! Не он, он не хочет, чтобы это касалось его.
Пагель задумчиво свистнул сквозь зубы.
- Боюсь, Пагель, нашему хозяину нужны очень жесткие служащие, дабы самому казаться подобрее. Боюсь, что в господине фон Праквице мы не встретим поддержки... - он еще раз выглянул в окно. - Я думал, он, по крайней мере, сюда придет. Выходит, что нет. Мы можем полагаться только друг на друга, ну что ж, будем довольны и этим, а?
- Отлично, - сказал Пагель.
- Никаких обид, сейчас же все друг другу высказывать, никаких секретов, всем друг с другом делиться, каждой мелочью. Мы в своего рода осажденной крепости, боюсь, что нам трудно будет сохранить для ротмистра Нейлоэ. Пагель, у вас что-то есть?..
Пагель вытащил руку из кармана. "Это не мой секрет, - подумал он. Сперва надо поговорить с девочкой".
- Нет, ничего нет, - сказал он громко.
10. ГАЗЕТЫ, ГАЗЕТЫ...
Газеты, газеты...
Люди покупали газеты повсюду: и в Нейлоэ, и в Альтлоэ, и в Берлине, и в любом месте, по всей стране. Они читали газеты. Больше людей, чем прежде, покупали газеты, они следили за курсом доллара. Радио еще не было, и они узнавали курс доллара из газет, но когда они развертывали газету, отыскивая астрономические цифры, им поневоле бросались в глаза огромные заголовки, сообщавшие о событиях. Многим не хотелось их читать, уже семь лет пичкали их жирными заголовками, им не хотелось больше слышать, что творится на белом свете. На свете не было ничего хорошего. Будь у них хоть малейшая возможность, они бы охотно жили изолированно, для самих себя. Но ничто не помогало, они не могли высвободиться, они были детьми своего времени, время просачивалось в них.
Время было богато событиями. В эти горячие уборочные дни люди читали о том, что правительство Куно уже опять пошатнулось, поговаривали, будто оно мирволило спекулянтам и это привело к недостатку продуктов первой необходимости. Рурская область все еще была занята французскими колониальными войсками, ни один человек там не работал, ни одна труба не дымила. Это называлось "пассивным сопротивлением", и это сопротивление хотели финансировать новыми налогами, новыми поборами, которые, как предполагалось, уплатит капитал путем своего обесценения. За время от 26 июля по 8 августа курс доллара поднялся с 760.000 марок до 4.860.000! Дисконтная ставка государственного банка повысилась с восемнадцати до тридцати процентов.
Но несмотря на это сопротивление, несмотря на протест Англии и Италии, которые объявили действия Франции противозаконными, Франция продолжала свою войну - войну мирного времени. Надо создать затруднения для Германии, заявила она, иначе Германия не будет платить. Имя этим затруднениям было: свыше ста убитых, десять смертных приговоров, с полдюжины пожизненных осуждений, аресты заложников, ограбления банков, выселение ста десяти тысяч человек с насиженных мест. Гибни, Германия, но плати!
Вот о чем люди читали в газетах, они этого не видели, но они это чувствовали. Это входило в них, становилось частью их, определяло их сон и бодрствование, мечты и питье, еду и достатки.
Отчаянное положение отчаявшегося народа, когда отчаянно действует каждый отчаявшийся.
Смутное, мутное время...
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ИДУТ ПРОДУВНЫЕ ГУСАРЫ
1. РОТМИСТР БЕСНУЕТСЯ ИЗ-ЗА ПИСЬМА
- Какая наглость! - кричал ротмистр.
- Я так и знала, что ты расстроишься, - кротко сказала фрау фон Праквиц.
- Я этого не допущу! - крикнул ротмистр еще громче.
- Я же только о тебе забочусь, - успокаивала фрау фон Праквиц.
- Где письмо? Дай сюда письмо! Это мое письмо! - вопил ротмистр.
- Все уже давно улажено, - высказала предположение фрау фон Праквиц.
- Письмо прислано мне три недели назад, а я его еще не видал! Кто здесь хозяин? - гремел ротмистр.
- Ты! - сказала жена.
