Но едва строй отступит, едва один за другим побегут те, кто струсил, как только удача улыбнется полководцам врагов – транс рассыплется, уйдет, забирая с собой и веру в правое дело, и удесятеренные силы.
Я мог бы ехать вперед за наступающей полосой спецназа, но это было бессмысленно – и потому я просто остановил машину, поднял ручник и застонал – теперь болели не только ребра, ныл весь верх тела, а внизу, там, где стоял маркер, огнем пронзало ногу от колена до стопы.
Открыв водительскую дверь, я выпал на руки Тиары, подскочившей с грозным и радостным выражением лица, которое не могла скрыть даже прозрачная пластина забрала.
– Гржж? – требовательно крикнула она, бросила меня на асфальт, затем нырнула в кабину, а через мгновение вылезла, включила коммутатор и уточнила: – Это ты нас спас?
Вокруг собралась толпа женщин-офицеров, некоторых из них я помнил по автобусу – не такими помятыми, без ссадин и грязи на камуфляже.
– Давно мечтал покататься на большой машине, – сказал я.
И почти сразу понял – не соврал. Всплыло давно потерянное в недрах памяти: мне лет пять или шесть, я увидел гигантский мусоровоз. Рядом был кто-то из дядьев, по-моему, дядя Лёня, и я сказал ему, что, когда вырасту, стану водителем мусоровоза, а он долго смеялся и трепал меня по голове.
Вечером все дядья по очереди спрашивали меня, кем я хочу быть, и я им сообщал про водителя, каждый раз менее уверенно, и в конце, последнему, сказал: «Кем захочу, тем и стану!» Дед Митяй, который наблюдал за этим с неодобрением, сказал что-то вроде: «Вам бы всем не мешало стать уже хоть кем-то, берите пример с мальца».
Подошла высокая женщина, как и все – в полной экипировке, задрала мне рукав рубахи, шлепнула по внутренней стороне предплечья шприц-тюбиком, и все стало как будто ненастоящим.
Потом меня куда-то несли, везли. Рядом орали – по-женски, высоко и яростно, непонятно. Я при этом сознания не терял, но происходящее меня не интересовало. Я помнил, что должна быть боль, я искал ее и с удивлением не находил, хотя вроде как получалось опознать места, где она жила раньше.
Потом я все же вырубился.
Проснулся я оттого, что кто-то гладил меня по лицу.
– Раннэ… – пробормотал я и открыл глаза.
Это была Айранэ – моя жена, которую я последний раз видел в больнице, где врач, Гоша Володиевич, обещал, что с ней будет все в порядке.
Айранэ выглядела грустной и измученной, но, как только поняла, что я очнулся, ее лицо осветилось такой детской радостью, что я почувствовал себя предателем.
Я с облегчением подумал о том, что произнес имя Раннэ на низкой, мужской речи.
– Вжжзх, – сказала она, а лежащий на столе в изголовье мобильный телефон сообщил громко и оптимистично:
– Здравствуй, Володя, и я не Раннэ.
– А-а-а-а… – простонал я.
– Больно?
– Нормально.
Мы уже подошли к порогу «пара реплик одна за другой» – это был наш самый длинный и содержательный разговор за восемь лет брака.
И я совершенно не понимал, о чем с ней говорить. То есть, наверное, можно о чем угодно, о погоде, о выборах – хотя о выборах, скорее, не надо…
– Как ты здесь оказалась? Хотя… Мы в Торжке? Или в Твери?
– В Торжке, и меня послала сюда твоя мать. – Айранэ встала, и лицо ее приняло обычное выражение, холодное и высокомерное, впрочем, как и у большинства наших женщин. – Она сказала, что ты завел постоянную любовницу, – слово «постоянную» жена выделила с большим неодобрением, – и связался с хейсами. И что если я тебя не вытащу, то потеряю.
Она стояла надо мной – не выздоровевшая еще окончательно, прямая, натянутая как струна. Я запутался: какая Айранэ настоящая? Та, которая трогала меня за лицо? Или эта, знакомая мне по всем этим годам, с требованием, чтобы я выполнял свои обязанности, не переходя граней ни в одном направлении?
– Хейс – мой дядя, он родил жога и пытался спасти…
Айранэ тут же подскочила и зажала мне рот, оглядываясь вокруг.
– Ты бредишь, бредишь, – сказала она. – Никаких жогов нет. Это сказки. Может быть, в Индии, или на Мадагаскаре, да, на Мадагаскаре они точно могут быть! Здесь, в самом сердце Славянского Союза, их нет и быть не может! Тебя ударили по голове. Причина в этом.
И тут что-то во мне в очередной раз сломалось.
Не из-за того,
В моем восприятии она из человека превратилась в функцию, требовательную, надоедливую, все время ждущую чего-то от меня и нередко разочарованную.
Она из любимой женщины стала мамой-в-миниатюре. Конечно, много значило то, что мы не могли нормально поговорить – но нам, в общем-то, и незачем было это делать.
А сейчас за этой бездушной функцией внезапно проявилась девчонка, в которую я влюбился подростком, и я совсем запутался.
