— Я столкнулся с каким-то придурком внизу, — сказал он. В пижаме не было карманов, а Квентину нужно было куда-то деть руки. — Он прочитал мне лекцию о том, какой я глупый и каким никчѐмным он меня считает.
— Ты пропустил приветственную лекцию. Это профессор Маяковский.
— Маяковский. Как декан Маяковский?
— Это его сын, — произнѐс Элиот. — Мне всегда было интересно, что с ним случилось. Теперь мы знаем.
Маяковские были самыми сильными волшебниками в мире в течение 1930 - 1940-х. До того времени в Брейкбиллс учили только английской и американской магии, но в тридцатых годах появилась мода на многонациональные заклинания. Профессоров находили по всему миру, чем дальше они жили раньше, тем лучше: шаманы в юбках из Микронезии, курильщики кальяна из Каира, синелицие туарегские некроманты из южной части Марокко. Ходила легенда о том, что старшего Маяковского нашли в Сибири, в одном из холодных советских деревянных домов; местную шаманскую традицию там представляли русские практики, которых привезли в Гулаг.
— Интересно, как надо облажаться, чтобы получить это назначение, — задумчиво сказал Джош.
— Может, он этого хотел, — сказал Квентин. — Возможно, ему здесь нравится. Чувак в жутком одиночном раю.
— Думаю, ты прав, я сломаюсь первым, — проговорил Элиот, словно участвовал в другом разговоре. Он почувствовал мягкое покалывание в щеке. — Мне здесь не нравится. У меня от этого сыпь, — он показал на пижаму. — Думаю, на ней есть пятна.
Джэнет успокаивающе потѐрла его руку.
— Все с тобой будет хорошо. Ты пережил Орегон. Разве это хуже Орегона?
— Может, если я вежливо попрошу, он превратит меня обратно в гуся.
— О, Господи! — сказала Элис. — Да никогда в жизни. Ты хоть понимаешь, что мы ели жуков? Мы ели жуков!
— В смысле: да никогда в жизни? А как, по-твоему, мы назад вернѐмся?
— Знаете, что мне понравилось в жизни гуся? — произнѐс Джош. — Срать, где захочешь.
— Я назад не вернусь, — Элиот бросил белую гальку в темноту, где она и исчезла, прежде чем упасть на землю. — Отсюда я смогу полететь в Австралию. Или Новую Зеландию — виноградники там что надо. Меня приютит какой-нибудь фермер, разводящий овец, будет кормить меня совиньон-блан и превратит мою печень в прекрасную фуагра.
— Может, профессор Маяковский превратит тебя в птицу киви, — утешающе сказал Джош.
— Киви не умеют летать.
— Что-то не похож он на парня, который будет делать нам одолжения, — сказала Элис.
— Должно быть, он много времени провѐл в одиночестве, — добавил Квентин. — Интересно, надо ли нам ему сочувствовать.
Джэнет фыркнула.
— Га-га-га-га-га!
В Южном Брейкбиллс не было надѐжного метода измерения времени. Часов не было, а матово-люминесцирующее солнце было словно закреплено на полдюйма выше белого горизонта. Это напоминало Квентину о Часовщице и еѐ извечных попытках остановить время. Ей бы здесь понравилось.
Этим утром они болтали на крыше Восточной Башни на тему времени, прижавшись друг к другу, пытаясь справиться со всеми странностями этого места. Никто не хотел спускаться, даже после того, как они устали стоять, или после того, как у них иссякли темы для разговоров. Они продолжали сидеть у края крыши, прислонившись к каменной стене, уставившись в бледные туманные просторы, омытые в странном, бесцельном, всепоглощающем белом свете, отражающемся от снега. Квентин прислонился спиной к холодному камню и закрыл глаза. Он почувствовал, как Элис положила свою голову ему на плечо. Если бы ему не нужно было держаться за что-нибудь, он мог бы держаться за неѐ. Если что-то изменится – она всегда останется прежней. Они отдыхали.
Позднее, должно быть, по прошествии минут, часов, или дней, он открыл глаза. Он попытался сказать что-нибудь, однако обнаружил, что не может этого сделать.
Некоторые уже были на ногах. Профессор Маяковский появился на верху лестницы, его белый халат был подвязан в районе живота. Он прокашлялся.
— Я взял на себя ответственность лишить вас дара речи, — произнес он. Профессор потрогал свой кадык.
— Отныне в Южном Брейкбиллс не будет никаких разговоров. К этому сложнее всего привыкнуть, и я думаю, данный переход пройдѐт легче, если я просто-напросто предотвращу ваши разговоры с первых недель вашего здесь пребывания. Вы можете
использовать свой голос для произнесения заклинаний, но ни для чего больше.
Все безмолвно уставились на него. Маяковскому, кажется, было удобнее сейчас, когда никто не мог ему ответить.
— Пройдите за мной вниз – на наше первое занятие.
