Поднимаясь в мастерскую, Дали недоумевал, что ей от него нужно. Он даже не помнил, как зовут эту женщину с нервным хищным лицом и маленькими злыми глазками. Жена Элюара вошла в студию и сразу же направилась к «Мрачной игре».
– Это очень значительное произведение, – начала она, прищурившись и откинув голову, рассматривая картину. – Вот почему ваши друзья-сюрреалисты, я и Поль, хотели бы понять, чем вызвано, что некоторым элементам вы, мой друг, похоже, уделяете особое внимание. Если у этих элементов есть соответствие в вашей жизни, то в таком случае я в большом разладе с вами. Потому что мне это кажется ужасным. Но это ваша личная жизнь, и мне нельзя в нее вмешиваться. Однако дело вот в чем: если вы пользуетесь своими картинами, чтобы доказать пользу какого-либо порока, который вы считаете гениальным, это, как нам кажется, значительно ослабляет ваши произведения, сужает их, низводит до уровня психопатического документа.
Дали все порывался рассказать этой парижской штучке о мотивах, толкнувших его к написанию полотна, но верная Галючка за спиной настойчиво шептала ему в ухо, чтобы он не смел этого делать, ибо его не поймут. Дело было в отце художника. В память юноши врезался эпизод, после которого он перестал считать отца центром вселенной. Был летний день, жара висела в воздухе, осязаемая, как дорожная пыль. От нее щипало глаза, и было больно облизывать шершавым языком пересохшие губы. Взявшись за руки, он, матушка и Анна-Мария стояли на ступеньках их дома в Фигерасе и пристально всматривались вдаль, с нетерпением ожидая, когда же на горизонте покажется машина отца.
Семья собиралась пойти в театр, и нарядные костюмчики детей из плотного бархата насквозь промокли от пота. Время шло, жара и ожидание становились нестерпимыми, а дона Сальвадора Дали-и-Куси все не было видно. И вот наконец на белой улице мелькнуло такси, за лобовым стеклом которого рядом с водителем покачивалась солидная фигура нотариуса. Донья Фелипа сжала детские ладошки, вытянувшись в струнку, и приветливо улыбалась, глядя на приближающуюся машину. Когда же такси подъехало и дверца распахнулась, перед семейством предстал отец.
– Знаете, почему я опоздал? – с некоторой торжественностью осведомился дон Сальвадор-и-Куси. И, глядя в ожидающие ответа лица жены и детей, самодовольно сообщил: – Я обосрался.
